Чтение онлайн

Женщина бросила на стол карты, что всё ещё сжимала в руках, и поднялась:

— Где он?

— В светёлке у меня.

— Ступай, сейчас Армана сыщу, и придём к тебе.

Она вышла, и Алексей Григорьевич отправился в свои покои. Возле постели, где лежал раненый, топталась ключница Антиповна.

— Ты бы, Ляксей, Шаклуниху к нему позвал, — прошамкала она.

— Это кто такова?

— Ведьма, что за деревней живёт. Народ тутошний разными снадобьями лечит.

— Что ж, дело говоришь, скажи Клементию — пускай съездит. Знает, где её сыскать?

Старуха покивала и вышла.

[1] Древнерусский женский головной убор, род повойника.

Спустя часа два вокруг лежащего собрался целый консилиум. Кроме чернобрового Григорича и старухи Антиповны, в комнате находилась давешняя красавица в расшитом перлами сарафане, подбитой куньим мехом душегрее и валенках и невысокий рыхловатый человек с чисто выбритым лицом, в европейской одежде и кудлатом парике.

Было натоплено, душно, пахло пижмой, пучками висевшей по углам.

Бритый тщательно осмотрел пострадавшего со всех сторон, притом красавица даже и не подумала выйти или отвернуться.

— Что скажешь, Арман? — поторопила она медикуса.

— А что тут говорить… — Бритый поморщился. — Гиблое дело… Ноги отморожены. Похоже, и гангрена уж начинается. Вряд ли спасти возможно. На спине кровоподтёк, удар прямо по позвоночнику пришёлся. Сломан ли, покуда неясно…

Женщина нетерпеливо дёрнула плечом:

— И что же делать? Коли жив, значит, лечить надобно.

— Не вижу, чем можно помочь. Разве кровь пустить, но не думаю, что это сильно улучшит состояние…

— Нельзя ему кровь отворять, — донёсся от двери низкий звучный голос. — Помрёт он от того. Куда ему кровь выпускать, коли он и так худой да синий, в чём только душа держится.

Присутствующие обернулись. В дверях стояла старуха. Кожа изборождена морщинами, седые волосы заплетены в две густые косы длиною почти до пояса. Из одежды посконная рубаха с овчинной душегреей, шерстяная юбка. На голове чёрный платок, повязанный необычно — не под подбородком, а назад, спереди спускаясь низко до бровей.

— Это ещё кто? — недоумённо отозвался бритый.

— Шаклуниха, — пояснила Антиповна, кланяясь вошедшей, — зелейница.

— Знахарка? — Медик презрительно скривил пухлые губы. — Ну что ж, вот пусть она его и пользует.

И он быстро вышел из комнаты, едва не толкнув старуху плечом.

— Арман! Постой! — крикнула женщина, но тот уже скрылся за дверью.

Шаклуниха подошла к кровати, отдёрнула перину, которой был закрыт лежащий. Сухие руки с тёмной, словно обожжённой, кожей, бегло ощупали тело.

— Повороти его, — велела она вошедшему следом Клементию.

Тот послушно перевернул молодого человека вниз лицом. Пальцы проворно и ловко прошлись вдоль позвоночника, нажимая то там, то тут. Раненый застонал, но не очнулся.

— Хребет цел, — сказала старуха. — Ноги поморожены сильно, но не мёртвые, может статься, что и отойдут.

Она обернулась к Алексею Григорьевичу:

— Отвезёшь его ко мне. Что смогу, сделаю.

И пошла из горницы. Но в дверях остановилась и обернулась к находившимся в комнате людям. Внимательно окинула всех не по-старчески живыми чёрными глазами. Задержалась взглядом на женщине, с любопытством и опаской глядевшей на неё. И вдруг низко, в пояс ей поклонилась. А затем, развернувшись, вышла.

Прошёл январь, близился к концу февраль — вестей от Алексея не было. С каждым днём Лиза становилась всё беспокойнее. Элен видела, как она тенью бродит по дому, не раз слышала, как та вскакивала среди ночи, когда ей чудился звон колокольчика.

Как могла Элен утешала её, твердила про тяготы зимнего пути, про непредвиденные задержки и прочее. Лиза слушала, кивала, но Элен видела, что сестра с каждым днём словно закрывается ото всех и всё глубже погружается в себя.

Её состояние тоже давало себя знать — Лизу постоянно тошнило, она исхудала, почернела, на осунувшемся лице остались одни глаза, в которых всё чаще Элен видела затравленное выражение.

Элен вся извелась, глядя на сестру, раздражалась на Филиппа за его бездействие и даже как-то накричала, устроила истерику со слезами. Тот всё-таки написал письмо Владимиру и отправил с одним из дворовых, но ответа скоро не ждали.

И к Элен всё чаще приходила гадкая мысль, что Алексей просто сбежал от Лизы. Вспоминалась его холодность к ней, отчуждённость, с которой тот держал дистанцию. Тогда, перед побегом, он, должно быть, поддался усталости и напряжению, и между ним и Лизой произошло то, что произошло. Возможно, Лиза сама проявила инициативу — Элен не решалась спрашивать об этом, — а Ладыженский просто пошёл у неё на поводу. А когда угар схлынул, он вернулся в своё обычное состояние холодного отчуждения. Лиза в безопасности, ей ничего не угрожает, совесть его спокойна, и он про неё и думать забыл, занимаясь своими делами. Быть может, узнав о ребёнке, он даже женится на ней, подозревать Ладыженского в низости — способности обесчестить и бросить девушку Элен всё же не спешила. Но было ясно, что человек этот не любит Лизу.

Видя, как сестра не находит себе места, Элен от подобных размышлений мучилась и плакала. И ненавидела Алексей Ладыженского.

Вязкая чернота не хотела отпускать. Словно трясина обволакивала тело, засасывала. Он сопротивлялся яростно, бешено — рвался, как рвётся из силка пойманный зверь, но силы таяли, уходили, будто вода из плотно сжатых пальцев. Он давно бы перестал трепыхаться и погрузился в липкий холод, но что-то держало, не давало сдаться — далёкий голос, тихий, как шорох ветра, очень знакомый. Он не помнил чей, только знал, что это голос очень близкого человека. Самого близкого.

Когда он замирал, чтобы собрать последние силы для сопротивления, издалека наплывали распевные, как музыка, слова: «Обрати на путь правый заблудшую окаянную душу… На Тебе, Владычице моя Богородице, возлагаю все упование мое…» Они окутывали тёплым, точно дыхание, облаком, и вязкая чернота съёживалась и отступала.

И впереди, наконец, будто солнечный прогал в грозовой туче, появился просвет. Алексей устремился к нему из последних сил.

Жизнь возвращалась в тело частями. Сперва он услышал далёкий голос, что-то напевавший. Не тот, что прежде — незнакомый, слов не разобрать, но сами звуки отчего-то несли успокоение, будто материнская песня над колыбелью.

Открыв глаза, Алексей не понял, где находится. Поперву он вообще ничего не увидел, и лишь спустя несколько минут из черноты проступила тёмная камора с низким потолком. Стены из брёвен. Виднелась лишь небольшая часть горницы, остальное скрывала холстинная завеса. В углу висели закопчённые образа, перед ними лампада.

Он повернул голову — щека коснулась чего-то мягкого. Кажется, он лежал на сундуке, покрытом волчьими шкурами — остро и тревожно пахло зверем. Сверху его прикрывало лоскутное одеяло.