Чтение онлайн

Пенелопа с того дня сильно изменилась. Будто тот день разделил ее жизнь на до и после. Доктор больше не замечал порывистой двойственности начальницы. Если она теперь сидела спокойно, то не вскакивала и не рвалась куда-то. Смотрела кротко, умными глазами, говорила спокойно, тихо. Интонации ее смягчились. Она стала нежнее, ласковее с ним и с больными. Перемены были резкими, но ван Чеха не насторожили. Раньше он Пенелопу все-таки немного побаивался, а теперь в ее присутствии мог расслабиться. Ее мягкость вызывала в нем ответную нежность.

Доктор старался своих эмоций не замечать. Еще в университете он принял как догму, что отношения между коллегами только мешают процессу терапии. Игнорировать было проще, чем анализировать. Самоанализа ван Чех не очень любил и прибегал к нему в том случае, если что-то доставляло дискомфорт. Радость от присутствия Пенелопы, от разговоров с ней не доставляла ему никаких неудобств. Он не поглупел от влюбленности, а, наоборот, вдруг поднялся в своей квалификации. Гипноз пошел значительно легче, хотя все так же плохо.

Андрес за этот год стал стабильнее. Гипобулический синдром стал преобладать над гипербулией. Он постоянно был аморфен, безволен. Плохо ел, ничем не интересовался, и как не старалась помочь ему Пенелопа, у нее ничего не выходило.

В одно из ночных дежурств Пенелопы они снова немножко закусывали и беседовали. В этот раз без коньяка, только кофе и чай. Доктор пил чай. Во время обсуждения дальнейшей терапии Андреса возникла пауза. Неловкая, внезапная. Пенелопа заметила, как ван Чех снова пристально ее разглядывает, раскраснелась, отвела взгляд и замолчала.

–  Хочешь, расскажу, что тогда было на самом деле?
– после долгой паузы сказала она.

Доктор все это время не знал куда себя деть, и нервно дергал ногой, ругая себя за неприличные пристальные взгляды.

–  Хочу, - опасливо ответил доктор.

–  Я опущу незначительные детали. Я слишком хорошо помню этот день, хотя не помню, что было вчера, - со вздохом начала Пенелопа, - я пришла к Андресу поговорить с ним о том пространстве. Разговор не особенно клеился и, в конце концов, он так меня разозлил, что я даже сдерживаться не стала. А потом произошла какая-то фантастика. Я оказалась в этом пространстве. Это Пограничье. Странное место, но мне там было очень хорошо. Андрес оказался там. Такой паук, с меня ростом. Мы не особенно много бродили там. Со мной случился какой-то адский приступ, как будто болгаркой напополам разрезали. Я снова оказалась здесь. А он накинулся на меня, мол, я его выжила оттуда.

И чем больше я анализирую это, тем больше понимаю, что мои сны до того, это не просто сны. Он таскал меня туда во сне. То есть это место еще и со снами связано.

–  Связано, - холодея, сказал доктор, - Бонни видела тебя с Андресом там.

–  Еще одно доказательство, - Пенелопа шлепнула рукой по столу, - но самое страшное даже не в этом. И не в том, что с того момента, я уже год не злилась. Даже не раздражалась, представляешь?

Доктор не мог отвести от нее распахнутых глаз. Ему стало очень страшно.

–  Самое страшное, что у меня из головы не идет один махонький эпизод, - Пенелопа замолчала и не смотрела на ван Чеха.

–  Какой?
– вялым языком спросил доктор.

–  Как ты обнял меня тогда и как сказал, что испугался, - Пенелопа набралась смелости и прямо посмотрела на доктора.

Они оба сидели боком к столу и лицом друг к другу. Дотянуться было легко, но и трудно одновременно. Пенелопа коснулась щеки ван Чеха и робко улыбнулась. Она не могла выговорить ни слова, но глазами выразить получалось неплохо.

–  Спасибо тебе. Я же так и не сказала до сих пор, - улыбнулась она.

Ван Чех взял ее руку, нервно перебирал пальцы, мял ладошку. Он чувствовал, как внутри нарастает смутная тревога, как все вокруг вибрирует. Уже давным-давно он чувствует себя спокойно рядом с ней, а все почему? Потому что переменчивость Пенелопы исчезла. Это всегда его напрягало. С ней никогда нельзя было понять, что она выкинет в следующую минуту, побьет или приголубит.

Особенно, это пугало в первую практику. Она легко впадала в ярость из-за мелочи, а серьезные проблемы могла принять стоически и философски, а могла и разреветься в ту же секунду. Теперь Пенелопа стала "стабильнее". Ван Чех уже давно не видел от нее ни резкого взгляда, не слышал резких слов. Доктор вздохнул.

–  Ты уверена, что все в порядке?

Пенелопа пожала плечами.

–  Я чувствую себя хорошо. Месяца четыре уже только гнетет ощущение, что мне чего-то не хватает. Я упорно ищу, но никак не могу найти. Я с того дня не была в Пограничье, может по нему соскучилась? Но теория моя теперь мне не кажется особенно верной. Так, фантастика какая-то. Я не очень понимаю, что происходит.

Солнечный луч упал на отросшую челку Пенелопы, она зажмурилась. Доктор все еще тревожился, но теперь созерцал, как она морщит нос, хмурится и пытается найти положение, чтобы солнечный свет не бил в глаза. Все это доктора забавляло и умиляло.

–  Ты всегда можешь на меня положиться, - доктор положил руку на плечо Пенелопы, - У тебя всегда есть я.

–  Я знаю это. И спасаюсь только так, - она улыбнулась и помолодела лет на пять.

Доктор хотел что-то сказать, и даже открыл рот, но засмущался и промолчал. Он разглядывал ее лицо, она наблюдала за быстрым движением голубых глаз. Глаза его замерли, ресницы чуть дрогнули, ван Чех закрыл глаза. Пенелопа ощутила легкое прикосновение теплых мягких губ.

Ван Чех отсторонился и вопросительно посмотрел на нее. Пенелопа улыбнулась и вернула поцелуй.

–  Больше ничего, я два раза не предлагаю. Сам виноват, - шепотом сказала она, погладив его по жестким кудрявым волосам.

Доктор вздохнул и сгреб Пенелопу, сильно сжав.

–  Задушишь, Октео, - радовалась она.

–  Так даже лучше, - серьезно и густо пробасил ван Чех ей на ухо, - иначе было бы неправильно. У тебя муж. А я… Я буду рядом, когда будет нужно.

–  А больше ничего мне и не надо. Просто нужно, чтобы кто-то был рядом, когда я упаду. Я очень рада, если это будешь ты, - ласково ответила Пенелопа.

Доктор ушел смущенный, подавленный и одновременно ликующий. Он чувствовал себя так, будто бы его душу тянули в три разные стороны: в ад, в рай и в небытие.

По пути домой в последнем составе метро он задумался так сильно, что проехал на три станции дальше своей. Там его с руганью выгнала какая-то поломойка. Доктор недоуменно смотрел на нее, она ему говорила, а он не понимал что. Мир не касался его. Ван Чех вышел в ночной весенний город и побрел, куда глаза глядят. Автобусы ходили уже нерегулярно. Ночка выдалась прохладная, доктор кутался в белое пальто, на вороте которого были три тонкие черные полоски, слегка размазанные его пальцами: следы туши Пенелопы - он их не состирывал из соображений глупой сентиментальности.