Чтение онлайн

Из интервью Бориса Романова:

– Для вас большое значение имеет реквизит, вещь на сцене?

– Конечно! Только через два месяца после премьеры мне сшили пальто, в котором я играю. А до этого брали на прокат какое-то плохонькое в театральном институте. Но ведь пальто – это же действующее лицо!.. И вот еще чего я не понимаю. Актёр берёт кувшин, а потом грохает им об стол. Ой! Как же можно? Ведь каждая вещь, каждый предмет должен помогать актёру на сцене. Я придумал с сахарницей маленький эпизод. Сейчас нет сахара. Я говорю: «Хорошо, пусть в сахарнице будет соль, я все равно чай на сцене не пью. Но я не могу поворачивать сахарницу донцем к зрителю». Я хватаюсь за это – за пальто, за сахарницу, за полотняную простыню, за плетеную корзинку. Ведь это раскрывает человека в его сути….

Когда Элиэзер начинает рассказывать Рахели иерусалимские истории, это не становится скучным пересказом событий. Элиэзер влюблен во все мелочи иерусалимского быта, и потому камерный рассказ в исполнении Романова становится гимном Иерусалиму и его жителям.

Однако чудесные рассказы гостя вызывают у брата и сестры лишь смех. Вообще, есть в Элиэзере Романова есть что-то беспомощное, детское, беззащитное, что позволяет издеваться над ним. Но громкий смех Саймона и Рахели становится не поражением, а моральной победой Элиэзера. Когда он, обиженный, но гордый в своем одиночестве, смешной, старомодный и неуклюжий в стареньком пальто и мятой шляпе медленно покидает оказавшийся негостеприимным дом, остается только посочувствовать Рахели, которая не смогла оценить душу Элиэзера, и, может быть, упустила своё женское счастье.

Борис Романов создаёт образ впечатлительного и нежного человека со своим внутренним миром, наполняя его бесконечностью тонких психологических оттенков и нюансов. Он сумел создать поле высокого эмоционального напряжения, в котором существует Элиэзер. В исполнении Романова Элиэзер все время болезненно и трагически переживает мир. Романов играет Элиэзера так, что зритель начинает видеть великое в смешном. Бесспорно, роль Элиэзера Вайнгартена – свидетельство огромного мастерства Бориса Романова. Неслучайно, когда Гильдия театральных критиков «Терези» («Весы») Центра творческих инициатив СТД Украины назвала, среди других номинаций, три лучшие мужские роли 1992 года, в их число вошёл Элиэзер Романова.

…Много у Бориса Романова ролей на счету. Но сколько ролей еще не сыграно! Ролей, которые могли бы принести счастье самореализации актёру и наслаждение зрителю. Сколько накоплено опыта и мастерства!

Ни в коем случае Борис Романов не может пожаловаться на невнимание со стороны режиссёров. Он играет много и получает от этого удовольствие. Однако хотелось бы увидеть его в ролях классического репертуара.

Из интервью Бориса Романова:

– Какую роль вы бы хотели сыграть?

– Это не важно. Нет такой роли. Когда я пришёл в театр на левом берегу Днепра, мы как-то разговаривали с Эдуардом Марковичем Митницким про роль Фёдора Протасова. Может быть, со временем… Не знаю, как эта пьеса сегодня будет звучать. Но тут нужна режиссура. Вдумчивая, нежная режиссура. Просто какую-то ерунду делать, это можно было в юности, в молодости, а теперь уже нельзя. Ты же не знаешь, сколько тебе отпущено. Хоть я и не верующий, а все мы под Богом ходим. А так, если вдуматься, жизнь проходит, но актёру необходимо что-то сделать, сыграть, он может, он должен…

Бориса Романова (1940-1995) не стало через два года после выхода в свет этого интервью.

Гамарник К. Четыре роли Бориса Романова.

Український театр – 1993 – № 6 – С. 17–18.

В темноте слышится громкий тревожный ритм. Что это – музыка или удары больного сердца? Занавес начинает медленно подниматься, но вдруг неожиданно замирает, как будто сломался подъемный механизм. Сквозь узкую горизонтальную щель видна фигура человека в белом одеянии, который неподвижно лежит на авансцене. Бледное восковое лицо с закрытыми глазами, неловко вывернутая рука, неудобная поза небрежно брошенной тряпичной куклы – кажется, что этот человек мёртв.

Китаец в чёрном шёлковом балахоне, вероятно, слуга, суетится около хозяина, трогает лоб, вливает в рот какое-то снадобье. Движения слуги торопливы, однако привычны. Видимо, болезнь хозяина не стала для него неожиданностью.

С помощью слуги хозяину удается кое-как приподняться, и занавес, дрогнув, снова начинает идти вверх. Некоторое время человек в белом сидит на полу, преодолевая слабость. «Ничего, ничего, – говорит он, – Как бы там ни было, всё идет к лучшему… Всё идет к лучшему!».

Наступает мгновенная темнота, а когда свет вспыхивает снова, китаец выскальзывает из своего черного балахона как бабочка. Оставшись в костюме, который напоминает наряд пасторального фарфорового пастушка, он начинает танцевать под музыку увертюры, а хозяин, устроившись на верхней ступеньке библиотечной лестницы, с увлечением следит за танцем слуги и подпевает мелодии. Затем он усаживается за письменный стол, энергично засучивает широкие рукава ночной сорочки, хватает гусиное перо и торжественно опускает его в чернильницу…

Так начинается спектакль «Кандид», поставленный в Киевском театре русской драмы им. Леси Украинки режиссёром В. Петровым по мюзиклу Л. Бернстайна. Таким предстает перед зрителями заслуженный артист Украины Е. Смирнов в роли Вольтера, по мотивам философской повести которого «Кандид или Оптимизм» и был создан мюзикл.

Подзабытый французский философ на протяжении трех часов создает на сцене одну из своих прославленных повестей.

Казалось бы, что может быть скучнее?

Однако… Однако на протяжении всего спектакля на сцене – карнавальный вихрь перевоплощений и переодеваний, удивительных событий и головокружительных приключений.

Декорации ласкают взгляд зрителя, утомлённого сценическим аскетизмом «бедного театра». Место действия – уютная библиотека учёного с её классическими приметами – ряды книжных стеллажей, письменный стол с чернильницей и гусиными перьями, глобус, часы, напоминающие о необратимости времени. Библиотека становится то залом вестфальского замка, то гостиницей, то игорным домом. Модель корабля, подвешенная сверху – знак бесконечных путешествий героев, превращается в символ, наполненный глубокими семантическими смыслами. Корабль напоминает и о средневековых празднествах, когда по улицам с криками волокли «корабли дураков». Сценограф Н. Эпов блестяще справился со своей задачей.

Когда Кандид раскачивает малютку-корабль, невольно вспоминается иллюстрация из книги о путешествиях Гулливера. Злой философ Свифт играет масштабами, но высокие страсти и мелкие пороки не становятся меньше или огромнее у малышей из Лилипутии или великанов из Бробдингнега.

…Итак, Вольтер начинает свою повесть, почти мурлыкая от удовольствия. Он импровизирует: «В Вестфалии… в замке барона Тун-дер-тен-тронка…» – произносит он медленно, громоздя один труднопроизносимый слог на другой, как будто строит башню из кубиков. Останавливается, удивляясь и радуясь, как ребенок, что ему удалось придумать такое заковыристое имя. «…жили четверо молодых людей…».