Чтение онлайн

— Ты просто не мог видеть, как она через поля удирала. А я вот наблюдал, — замечает Пахомыч с выразительной осторожностью.

Именно она и бесит. Скриплю зубами.

— Сегодня нас шестеро, если что… — подкидывает Глебыч. — А тогда было только четверо.

Яббаров, естественно, не задерживается с реакцией:

— Ой, с тобой-то, Пима, успех точно гарантирован!

— Иди на фиг, сказал!

— Продолжите сраться, я вас сам раскидаю, — предупреждаю их я. — Задрали.

Воцаряется тишина.

Вой свирепствующего по территории ветра едва ли не единственным мощным звуком остается. Хлещет по щекам, будто отвешивая лещи от того, кто смотрит сверху и пытается по-отечески остудить.

Господь, не оставь меня. Прости, спаси и сохрани.

Горящий над нужной дверью фонарь как будто добро дает. Во всяком случае, манит, заглушая глас разума протяжным жужжанием лампы.

— А где бабуля? — хохмит Яббаров в последнюю секунду.

— Я за нее! — тут же откликается Рацкевич.

Смерив этих двоих тяжелым взглядом, срываю монтировкой замок. Первым шагаю в прокопченную темноту. Отложив в сторону инвентарь, включаю фонарик. Едва мазнув светом по огромным угольным котлам, пускаю длинный луч по уходящим вглубь помещения трубам.

— Накось выкуси, — выдыхает Яббаров.

Остальные присвистывают.

— Походу, в эту котельную не ступала нога человека с момента модернизации центрального газового отопления. Проще говоря, те, кто здесь бывали, давно мертвы.

— И к чему ты это говоришь? — пресекает разглагольствования Китайца Пима.

— К тому, что здесь здорово сохранилась атмосфера. А учитывая то, как с течением времени канувшие в века эпохи становятся мейнстримом, в это место смело можно водить экскурсии.

По пути к внутреннему выходу из котельной тема развивается.

— Зачем мы здесь? — обрываю пустой треп, когда приходит время освежить план.

— Чтобы показать говнозистам, что такое настоящее веселье, — чеканит Набиев вяло.

Я киваю.

— Пахомыч, ты отвечаешь за музыку и медиа, помнишь?

— Да, конечно. Все с собой.

Снова киваю.

— Яббаров, твоя миссия?

— Уволочь Агнию на танец и при всем честном народе короновать. Ой, ля, простите, — бьет в извинениях идиотские поклоны, — засосать.

В третий раз киваю. Поджимая губы, стискиваю челюсти.

— Рацкевич? — поддаю чуть резче.

— На мне пожарная система.

Четвертый кивок.

— Пима?

— Я отвлекаю дежурный научный состав.

— Отлично, — толкаю я вместе с пятым кивком.

Пока двигаемся вдоль труб, с улицы еще слышится завывание ветра. Но когда минуем двери и выходим в буферную зону, все наружные звуки стихают. На смену им приходят отголоски доносящейся из бального зала музыки.

Напряженный взгляд ловит свет в конце коридора. В фонарике больше нет необходимости, прячу его в карман пальто.

Не сговариваясь, надвигаем козырьки кепок ниже и ускоряем шаг.

Стилизованный ритм трека странным образом совпадает с ходом моего сердца. Сила на протяжении долгого времени сохраняется в одном диапазоне, но звук с каждым ударом становится объемнее, будто барабанщик в какой-то момент выливает на установку воду. Понятия не имею, какая жидкость в моем чертовом организме ее заменяет, создавая подобный эффект, но факт в том, что он есть.

Вдох. Выдох.

За прошедший год мы с Агнией Филатовой сделали друг другу немало гадостей. Продолжая видеться каждый день после школы или на одном из ее допов, все чаще лезли в другие аспекты жизней друг друга. Во все, блину, щели. Только бы побольнее задеть.

С Эмилией практически сразу же порвать пришлось. После того, как Филатова приперлась в секцию Ломоносовой по волейболу, настроила против нее команду и в один из дней окунула головой в унитаз, выбора у меня как бы не было. Я не мог защищать Мильку двадцать четыре часа в сутки, не мог тормознуть сошедшую с рельсов А.Г.Н.И.Ю., не мог убить ее и не мог, черт возьми, оставить ее, как она сама того требовала, в покое.

— Ты перестала бояться чужого мнения? Разве статус суки не пугал тебя?

— Лучше быть сукой, чем гребаной жертвой!

— Не трогай, чтоб тебя, Эмилию! Все это только между нами!

— Твоя Эмилия может быть в порядке в двух случаях, Нечаев: а) ты отваливаешь от меня; б) ты отваливаешь от Ломоносовой! Терпеть тебя в своей жизни и слушать, какая у тебя расчудесная добрая девушка, я не собираюсь!

— Ну ты и дрянь, — прорычал я в бешенстве. — Вцепилась в того, кто априори слабее, и рада вершить беспредел!

— А ты со мной не то же самое делаешь?!

— Я не пользуюсь своим физическим преимуществом. А на словах мы на равных.

— М-м-м-м-м… — выдала она какую-то мелодию. — Ошибаешься, Нечаев.

В чем ошибаюсь, тогда так и не допер.

Осознавал, что Филатова просто избалованное дите, что не мне ее исправлять, что на фиг надо вообще… И все равно пролонгировал это сражение.

— Оба неправы, — заключил в какой-то момент мой брат Илья. Он был вторым после Яна, на два года старше меня. Допускаю, что понимал чуть больше, когда подхватил кое-что от плюющейся ядом Филатовой. — Да вы одинаковые! Два говноеда, — накинул лихо, стянув одним узлом. — Мне в принципе побоку, чем вы занимаетесь. Но постарайтесь, чтобы об этой фигне никогда не узнала родня. А то… — запнулся. Внушительно посмотрев на меня, добавил: — Ты знаешь, что будет.

Филатова, конечно же, сразу смекнула. И с тех пор периодически угрожала дойти с жалобой до моих родителей.

— О себе подумай, дура, — попытался остудить ее я, не на шутку забоявшись мысли, что о моих поступках узнает отец.

Какие бы доводы я ни озвучил, он бы сказал, что я веду себя недостойно. И был бы прав. Безусловно. Умом я все это понимал. Но поставить с Филатовой точку не мог.

— Главное, чтобы тебе было хуже, чем мне, Егорыныч. А свое я вытерплю, — выдала стерва с улыбкой.

Она была моим жгучим секретом. Моим тлетворным стыдом. И моим томительным грехом. За то, что я с ней натворил, мне однажды придется ответить. Но уж лучше перед творцом, чем перед отцом.

Часто напоминал матери, мол, я уже готовый мужчина. Однако, как показала жизнь, взросление — это все же постепенный процесс. В чем-то я еще недотягивал. Болтался при сквозняках. Сходил с курса при ураганах. Вспыхивал при пожарах.

Ценности и принципы — это круто. Но есть еще такая непредсказуемая вещь, как психика. Ею я не всегда мог руководить. Филатова часто говорила о химии. Возможно, в том ее вина. Чаще всего все происходило непредсказуемо. Не было шанса поймать момент, когда случался этот перекос. Я думал одно, планировал второе, а в следующий миг уже делал третье, просто потому что терял способность управлять своими эмоциями.