Чтение онлайн

— Ой, потом с этим разберемся! — машет рукой Даниэль. — Сейчас нет смысла даже рыпаться. Ибо ураган заканчиваться явно не собирается.

— Ну и ладно! — восклицает Эдвард. — В кои-то веки проведем время вместе. А то уже сто лет не собирались.

— Жаль, что обстоятельства, при которых это случилось, не такие уж и приятные, — устало вздыхает Анна.

— Простите, ребята… — с грустью во взгляде тихо извиняется Питер. — Это я во всем виноват… Не надо было выходить из дома… И дураку было ясно, что что-то намечалось. Учитывая, как сильно на улице сначала сильно парило, а потом все больше и больше темнело.

— Это мы не досмотрели… — виновато говорит Хелен. — Мы с девочками были так заняты разговором, что не сразу вспомнили про тебя.

— Да, приятель, прости нас, пожалуйста, — с жалостью во взгляде просит Наталия. — Прости, что не доглядели.

— Нет, девчонки, это мне надо извиняться, — качает головой Питер, осторожно попивая чай из кружки и согревая с ее помощью руки. — За все свои глупости. За все свои безумные поступки.

— Ты как хоть сейчас себя чувствуешь? — проявляет беспокойство Ракель. — Хоть чуточку получше?

— Думаю, процентов на пять – точно. А так чувствую себя очень уставшим. Сил нет ни на что. И… Только сейчас начал осознавать, что жутко замерз.

— Ничего, сейчас согреешься, — уверяет Анна. — Можешь не суетиться. Все равно придется оставаться здесь до завтра.

— Эй, ты только руки не обожги! — предупреждает Даниэль и дует на свои пальцы, которые он слегка обжег об кружку с кипятком. — Чай-то вон какой горячий!

— У меня до того онемели пальцы, что я могу легко держать горячую кружку в руках, — признается Питер. — И совсем не чувствую, как обжигает.

— Поэтому не очень увлекайся, — отвечает Хелен. — И пей не спеша, маленькими глотками. А иначе глотку все себе обожжешь.

Сэмми снова жалобно поскуливает, все еще прижимаясь поближе к Питеру, который вместе со всеми осторожно попивает горячий чай. Хоть Хелен и видит, что пес забрался на кровать без разрешения, в этот раз она решает проигнорировать данный факт и смотрит на это сквозь пальцы. Воцарившуюся на некоторое время тишину нарушают протяжные раскаты грома, а все немного напрягаются, когда освещение в большой и светлой комнате несколько раз мерцает, как будто собираясь отключиться или же сообщает о перепаде напряжения.

— Прошло уже двадцать лет, а такое чувство, будто все произошло вчера, — низким, тихим голосом нарушает паузу Питер, пустым взглядом смотря в одну точку. — Как будто я только вчера пережил самые страшные минуты в своей жизни, был выставлен за дверь как ненужный щенок и побрел по улице в рваной одежде и босиком.

— Питер, милый… — с жалостью во взгляде произносит Хелен, поставив свою чашку на столик рядом с кроватью и погладив Питера по плечу.

— До сих пор не верится, что я стал одним из них… Одним из тех жертв, которых убеждают в том, что они сами виноваты. В том, что спровоцировали. В том, что напросились. Хотя это звучит так абсурдно… Мало того, что я парень… Так еще и был совсем ребенком. Как я мог кого-то провоцировать? Я и знать не знал, что это такое!

— А ты хорошо знал того мужика, который с тобой это сделал? — осторожно спрашивает Терренс.

— До того дня я не был знаком с ним лично. Гаррет Вернон, так его звали. Он жил в районе чуть подальше, но частенько ошивался в моем. Мужичок на первый взгляде безобидный: работал, со всеми хорошо ладил, ни с кем не ругался. Женат он никогда не был, но знаю, что к нему иногда приезжал сын, который давно уехал в город.

— И что он делал там, где ты жил? — спрашивает Даниэль. — У него был были еще родственники?

— Нет… У него там никого не было. А приезжал он туда для того, чтобы понаблюдать за детьми. Я как ни видел его вдалеке, так Гаррет всегда курил и наблюдал за тем, как дети играют друг с другом, дурачатся, бегают… Наблюдал за тем, как они просто шли откуда-то. И… Мне всегда было не по себе от того, как он на них смотрел. Очень… Странно…

— И зачем же ты пошел к нему, раз все это видел и чувствовал, что он плохой? — недоумевает Ракель.

— Был в ужасе после конфликта с матерью. Она тогда перебрала с выпивкой и устроила дома настоящий хаос. Разнесла полдома и принялась за меня. Сначала оскорбляла и унижала словами, а потом и вовсе стала бросаться на меня с кулаками. В какой-то момент даже взялась за нож. Я умолял ее остановиться, кричал и плакал, но она не слышала меня. А когда она схватила еще и что-то тяжелое и хотела ударить меня этим по голове, я в ужасе убежал из дома. Побежал на всех порах куда глаза глядят. Мать какое-то время бежала за мной, но потом отступила. А я все бежал, бежал… Пока не оказался в том самом районе, где жил Гаррет. В районе, который я вообще не знал. Из которого не знал как выбраться.

— А он тебя увидел и подошел, когда заметил, что ты был один и потерялся? — уточняет Наталия.

— Да… Спросил, что я делаю на улице один. Мол… На улице ливень и грозы, а я бегаю… Я сказал, что потерялся и не знаю дорогу домой. И он подсказал. Но когда я хотел уходить, он начал зазывать меня к себе домой. Мол, у него там есть котята. Мол, я могу на них посмотреть, если хочу. Ну и я… Согласился…

— Наверное, если он часто ошивался в твоем районе, то сто процентов знал тебя, — предполагает Эдвард.

— Знал. Гаррет сказал, что частенько меня видел и с интересом наблюдал за мной, когда я попадался ему на глаза. Да и я сам не один раз ловил на себе его взгляды. Взгляды, от которых у меня холод по спине пробегал и перехватывало дыхание. От ужаса, который я не мог объяснить до того дня, как он морально меня сломал.

— И что, никто не знал о его нездоровых наклонностях? — ужасается Анна.

— Никто. Для всех он был милым и невинным мужичком, который и мухи бы не обидел. Хотя говорят, по молодости он баловался травкой и чем-то таким. И когда я пытался обвинить его в том, что он со мной сделал, мне никто не поверил. Ибо я глупый ребенок, а он взрослый мужик. Такой весь хороший и добрый. Взрослые усердно его защищали, а сам Гаррет делал вид, будто был в шоке от моих обвинений. От моих попыток якобы оклеветать его. Я хотел получить от кого-то защиту, но в итоге меня же и сделали крайним. Да еще и заставили на коленях извиняться перед этим человеком. Извиняться перед тем, кто меня изнасиловал.

— Что, вообще никто не поверил? — широко распахивает глаза Хелен.

— Вообще. Ни мать, ни соседи, ни другие дети… На меня набросились с еще большей силой, когда я заявил, что Гаррет похабно рассматривал и других детей. Специально приезжал к нам, садился и часами наблюдал за детьми и подростками. А в тот день, когда я оказался у него дома и осматривался по сторонам, то на одной из полок увидел целую кучу кассет и дисков в прозрачных упаковках. Как позже выяснилось, это была запрещенка. Там были… Ребята… Того же возраста, в котором тогда был я сам… И он однажды заставил меня все это смотреть. А ему было… Хорошо. Так скажем… Гаррет был помешан на этой запрещенке…

— Вот больная сволочь!

— Я пытался сказать всем, что его стоит опасаться. Рассказать, какие кассеты он хранил у себя дома. Но мне не поверили. Мне сказали заткнуться и не позорить себя и свою мать. И прекратить клеветать на старшего мужчину, которого обязан уважать. А мать потом предъявила мне претензии из-за того, что ее обвинили в моем плохом воспитании. Мол, ей сказали, что она должна чаще лупить меня ремнем. Сказала, что она пережила худший позор в своей жизни. А все из-за меня. Хотя это был очередной ее пьяный концерт. Ведь на мое воспитание она забила едва ли не сразу же, как только я впервые смог сам вылезти из кровати и сходить на горшок.