Чтение онлайн

Прошла неделя после той истории с трубами. Неделя без катастроф, без чудес и без пафосных богов в дверях. Я всё ещё работал у Барни. Драил стойку до состояния «зеркало для неудачников», пока тряпка не начинала скрипеть по дереву, выносил тяжелые баки с битым стеклом и мусором, таскал ящики с пивом, которые почему-то всегда казались тяжелее именно под конец смены, когда в баре становилось дымно. Ничего героического. Обычная грязная рутина, от которой к вечеру приятно ноют плечи, а мысли превращаются в вязкую, спокойную кашу.

Капюшон худи я почти не снимал — старая привычка прятать лицо стала второй натурой. Новые джинсы быстро потеряли свой магазинный лоск, обросли парой пятен от машинного масла и начали выглядеть так, будто у них тоже есть какое-то прошлое. Ботинки окончательно притёрлись к асфальту, и это было чертовски приятно: они не скользили на пролитом пиве, не скрипели и вообще не привлекали лишнего внимания. Именно так и было нужно. Я выглядел как человек, которого никто не запомнит через пять минут после встречи. В Нью-Йорке это почти суперспособность — быть фоновым шумом.

Барни бурчал за стойкой с утра до самого закрытия. Иногда мне казалось, что он бурчит даже тогда, когда в баре никого не было и свет уже был притушен — просто чтобы не забыть, как это делается, или чтобы разогнать застоявшийся воздух.

— Если этот комитет в телевизоре ещё раз скажет слово «этика», — ворчал он, свирепо тыкая пальцем в экран старого «Зенита», — я начну брать с них налог за каждое умное слово. Разорились бы за один вечер, умники хреновы.

Телевизор под потолком вечно бормотал что-то про моральную ответственность людей в броне и новые санкции для тех, кто летает без разрешения. Эксперты с холеными, сытыми рожами всерьез спорили, кто должен платить по счетам, когда полквартала превращается в щебень во имя спасения человечества. Я слушал это всё вполуха, ориентируясь больше по интонациям, чем по словам. Гнев, оправдания, ложь — эти звуки везде одинаковые, на любом языке.

Иногда в бар заходили странные типы, которых раньше я бы и не заметил. Курьеры на велосипедах, которые выглядели так, будто живут в своих рюкзаках и спят на ходу. Один парень в очках стабильно заказывал воду с лимоном, сидел час над одной книгой и оставлял ровно доллар чаевых — Барни его за это почти уважал, мол, «предсказуемый малый». Один раз забрел какой-то хипстер с ухоженной бородой, долго разглядывал наше меню, заказал крафтовое пиво, которого у нас сроду не было, и в конце спросил, есть ли Wi-Fi. Барни посмотрел на него так, будто тот предложил вызвать дух его покойной бабушки прямо на стойке, и хипстер, почуяв неладное, очень быстро ретировался.

Я методично возил шваброй по полу, стараясь не задевать ножки столов, пока один из наших «якорей» — добродушный толстяк по имени Майк — пытался доказать своему собутыльнику, что раньше Нью-Йорк был лучше.

— Сейчас все стали мягкими, как зефир, — заявил Майк, размахивая пустой кружкой и едва не задевая соседа по носу. — Раньше в Адской Кухне тебя могли ограбить в любой подворотне, а сейчас они сначала поинтересуются твоим самочувствием и, если что, еще и извинятся за беспокойство. Тьфу.

— Раньше тебя грабили те же самые люди, Майк, — меланхолично отозвался кто-то из темного угла. — Просто тогда они не носили масок и не называли это «борьбой за справедливость».

Я слушал этот треп и ловил себя на том, что иногда даже улыбаюсь. Совсем чуть-чуть, одним уголком рта, почти незаметно. Не потому что их шутки были какими-то запредельно смешными, а потому что всё это было… нормально. Глупо, шумно, мелко, иногда противно — но это была жизнь. Настоящая, без пафоса и взрывов.

Иногда Барни кидал мне через плечо короткие фразы, половину из которых я не понимал из-за его специфического акцента и сленга, но по тону всегда было ясно: он либо жалуется на налоги, либо в сотый раз пересказывает историю про то, как он потерял ногу.

— …and then the bastard says it’s my fault, can you believe that? — ворчал он, яростно натирая кран.

Я кивал, стараясь попадать в ритм его речи.

— Yeah. Hard.

— You listening at all, Nick?

— Yes. Listening.

Он хмыкал, успокаиваясь, и продолжал дальше. Ему, кажется, просто не хватало самого факта, что кто-то находится рядом, делает свою работу и не пытается его перебить своими советами.

В такие моменты бар перестал быть для меня просто местом, где платят наличкой. Он становился чем-то вроде бетонного блиндажа. Грязного, прокуренного, с вечно липкими столами и запахом прокисшего солода — но убежища. Здесь никто не ждал от тебя спасения мира. Здесь было достаточно просто вовремя вытереть лужу и не лезть в чужую душу.

И это, чёрт возьми, расслабляло сильнее, чем любая выпивка. Тело привыкало к мирным нагрузкам, мышцы больше не были в вечном спазме ожидания прилета, и я потихоньку начинал верить, что смогу просто… быть.

— Эй, — рявкнул Барни. — Хватит тереть одно место. Оно уже чище, чем мои воспоминания о восьмидесятых. Иди лучше к заднему выходу, глянь, чтоб там без сюрпризов.

Я кивнул. Кивать — самый универсальный язык на планете.

И тут колокольчик над дверью звякнул. Не резко, не громко — просто иначе, чем обычно. Этот звук не вписался в привычный хаос бара, он прорезал его, как чистая нота прорезает кашель курильщика. Воздух в помещении будто в одно мгновение сгустился, стал плотным, и дело было не в холоде с улицы, а в каком-то невидимом давлении, которое я почувствовал кожей еще до того, как осознал. Барни замолчал на полуслове, хотя до этого вдохновенно крыл матом налоговую службу, пара завсегдатаев за столиками выпрямились, как по команде «смирно», и даже телевизор на секунду перестал иметь значение, превратившись в немую мигающую коробку.

Она вошла спокойно, без театральных эффектов и сияющих доспехов. На ней было простое бежевое пальто, темные очки и волосы, собранные так, чтобы не мешать. Любая другая женщина в таком наряде мгновенно потерялась бы на фоне облупленных, прокуренных стен и густого запаха кислого пива, но эта — нет.

Диана.

Я сразу понял, кто это, и не потому, что её лицо крутили по всем каналам, а потому, что мое тело отреагировало раньше головы. Инстинкты взвились на дыбы, как на встречу с чем-то абсолютно равным по уровню опасности и скрытой мощи. Мой слух, который я так старательно пытался заглушить последнюю неделю, взбесился. Я слышал, как работает её тело — не образно, а буквально. Это был звук идеально собранного механизма, который не скрипит, не суетится и не дает осечек. Её сердце било не быстро, но с такой силой, что каждый удар ощущался в моих ушах как мерный рокот тяжелого бронзового колокола, отбивающего ритм самой вечности.

Она подошла к стойке уверенно, не глядя по сторонам.

— Water, please.

Голос был ровный, без заискивания и без приказа, но от него по бару прошла такая волна, что Барни заметно засуетился. Его протез громко щёлкнул о пол, а пальцы дрогнули так, что стеклянная бутылка едва не выскользнула из рук. Я тут же опустил взгляд в пол, натянул капюшон пониже и принялся с утроенной силой тереть и без того чистую стойку. В этот момент мне отчаянно, до зубного скрежета хотелось стать частью этого старого дерева, просто исчезнуть, раствориться в тенях Адской Кухни.