Чтение онлайн

— Контроль, — сказал он, отходя к середине ринга. — Это не отрицание силы. Это тишина внутри. Ты принимаешь свою мощь, но не даешь ей орать на каждом шагу.

Мы работали долго. Очень долго. Я перестал думать о том, как бы не сломать ринг, и начал думать о том, как заставить силу подчиняться. Я бил, промахивался, падал, вставал. Каждый мой выпад заставлял брезент ринга стонать. Мэтт не давал спуску. Он заставлял меня двигаться быстрее, бить точнее, превращая грубую мощь пресса в хлесткость кнута.

К концу я стоял босиком, кроссовки окончательно сдохли — подошвы просто отвалились, не выдержав нагрузки. Руки дрожали, но не от усталости, а от того, как сильно я был сосредоточен. Я чувствовал свою силу в каждой мышце, но теперь она не давила на меня изнутри — она ждала команды.

— На сегодня всё, — сказал Мэтт, вытирая пот со лба. — И запомни: в этом городе выживают не те, кто сильнее. А те, кто умеет быть незаметным, имея в руках ядерную бомбу.

Я вышел под дождь. Вода стекала по лицу, смывая пыль и остатки напряжения. Я смотрел на свои убитые тапки и думал, что впервые за долгое время я не боюсь того, что внутри. Я просто принимаю это.

Я — не обычный человек. Я — Влад. И если мне нужно быть танком, я им буду. Но сейчас мне нужно научиться быть тенью. Не из страха, а ради цели.

Я зашагал к метро босиком, чувствуя мокрый холодный асфальт каждым сантиметром ступни. Теперь это был мой город. Потому что теперь я знал, на что способен, и знал, что смогу это скрыть. До поры до времени.

Я притормозил у старого фургона с хот-догами прямо возле входа в метро. Пахло дешевой горчицей, пережаренным маслом и жареным луком так сильно, что желудок выдал руладу, похожую на рык голодного зверя. После ночных забегов по докам и спарринга с Мэттом внутри была черная дыра, которую нужно было срочно чем-то заткнуть.

— Один, — сказал я продавцу, выуживая из кармана мятые доллары. — One… this. Hot-dog.

Продавец, мужик лет пятидесяти с лицом, похожим на сушеный инжир, и руками, которые, казалось, были сделаны из дубленой кожи, окинул меня коротким взглядом. Он не смотрел на мои босые ноги или грязную куртку. Он замер, глядя на мои оббитые костяшки и тот самый «стеклянный» взгляд, который бывает только у тех, кто видел слишком много прилетов и чей дом когда-то превратился в строительную пыль.

— Подрался, юнак? — вдруг выдал он на странном, но абсолютно понятном языке. — Или это тебя жизнь так пожевала?

Я замер с протянутой купюрой. Это был не русский, слова были жестче, гортаннее, но корни впивались в мозг как родные. Серб. Настоящий, старой закалки.

— Ты… понимаешь? — я перешел на русский, чувствуя, как с плеч внезапно спадает тонна веса. Просто от звука знакомых букв.

Мужик усмехнулся, ловко подцепил сосиску щипцами и бросил её на булку.

— Брат брата поймет, — ответил он, мешая сербский с русским. — Я тут тридцать лет сосисками торгую, навидался всяких. Но у тебя на лбу написано: «Ищу, куда приткнуться». Из наших? Из бывших?

— Вроде того, — я взял хот-дог. Он был обжигающе горячим. — Давно здесь?

— С девяностых. Когда у нас там всё полыхнуло, я сюда и приплыл. Думал, тут рай, а тут — Адская Кухня. Иронично, да? — он плеснул мне горчицы сверх меры. — Ешь, парень. Тебе масса нужна, а то вон — одни жилы да злость остались. Как звать-то?

— Влад.

— Драган, — он протянул мне огромную, жесткую ладонь. — Слушай, Влад. Если надо будет где просто посидеть, чтобы в спину не смотрели — заходи. У меня тут по вечерам иногда свои собираются. Без пафоса, без копов. Просто подышать.

Я пожал ему руку. Его ладонь была как дерево, но он не отпрянул, почувствовав мою силу. Наоборот, кивнул, будто подтвердил свою догадку.

— Драган, — я откусил добрую половину хот-дога. — Спасибо. За булку и за слова.

— Пустяки. Мы, славяне, в этом городе как сорняки между плит. Нас топчут, а мы всё равно растем. Главное — не давать им себя выкорчевать.

Я отошел от фургона, чувствуя, как горячая еда падает в желудок, возвращая ясность мыслей. В этом огромном, мерзком октябрьском Нью-Йорке внезапно стало на одну точку тепла больше. Мэтт учил меня быть тенью, Барни учил меня прятаться, а этот старый серб просто напомнил, что я не единственный, кто принес сюда обломки своей старой жизни.

Я жевал этот чертов хот-дог, шел к метро и впервые за долгое время не чувствовал себя чужаком..

Подвал встретил привычной сыростью. Потолок висел низко, лампочка под ним моргала, будто тоже была с похмелья. Матрас на полу, пара ящиков вместо стола, старый армейский плед — вот и весь мой люкс. Дом, черт возьми. Единственное место, где я мог не дышать в полсилы.

Я сел на край матраса и опустил ноги на бетон. Пол был ледяной, и это было отлично. Хоть что-то сегодня работало как надо, остужая гудящие ступни. Встал, подошел к раковине с треснувшим зеркалом. Плеснул в лицо холодной водой. Из отражения на меня смотрел тип с красными глазами и лицом человека, который слишком много видел, но так нихрена и не понял.

Сверху донесся грохот — Барни уже открыл заведение и вовсю орал, призывая меня к порядку. Пора идти драить этот мир, пока он не решил додраить меня.

— Влаааад! — голос старика пробивал бетонное перекрытие без всякой суперсилы. — Ты где там, мать твою?! Кеги! Пивные кеги!

Я вздохнул и поморщился. Опять эти железные бочки. Всегда, блин, эти кеги.

Поднимаясь по лестнице, я в который раз пытался по звукам угадать, чего именно он от меня хочет на этот раз. Английский до сих пор был для меня как густая каша: отдельные слова вылавливаешь, а смысл достраиваешь по интонации и жестам, как сапер, идущий по чужим следам.

— Иду… иду… — пробормотал я под нос, надеясь, что произношение не совсем позорное.

Барни стоял за стойкой и размахивал руками, будто дирижировал оркестром из пустых бутылок. Вид у него был такой, словно у него в баре только что объявили сухой закон.

— В подвал. Два кега наверх. Осторожно! Только не как в прошлый раз, понял?!

«Прошлый раз» — это когда я один кег случайно выронил, и он ушел в пол на полметра, а второй, пытаясь поймать, приложил об стену так, что из дырки потом неделю дуло. Мелочи, на мой взгляд, но Барни тогда чуть инфаркт не схватил.

Я просто кивнул. Кивок — это вообще универсальный язык любого мигранта. Сэкономил слова — сохранил энергию.

Вообще, Барни был мужик правильный. Орал, ругался на чем свет стоит, но злой он был только на этот гребаный мир, а не на людей. По вечерам, когда последние забулдыги расползались по домам, он доставал гитару — старую, поцарапанную, с облезлым лаком. Играл блюз: медленный, грязный, такой, от которого внутри что-то скрипит и тянет.

Иногда я смотрел на него и думал, что ему бы наш русский рок. Вот прямо поставить ему ДДТ — пусть Юра Шевчук орет про осень и войну, Барни бы оценил этот надрыв. Или «Короля и Шута» — зашло бы на ура, особенно вся эта их кладбищенская романтика, под местный-то контингент. «Кино», «Алиса»… Да даже «Гражданская Оборона», чтоб окончательно добить остатки здравого смысла.