Чтение онлайн

И вот, спустя пару часов, когда Тёма, наконец, уснул, а я, измождённый, закрыл глаза, скрип открывающейся двери заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся, ожидая увидеть Настю или медсестру.

В дверях стояла она.

Маша.

Моя бывшая жена и мать моих детей.

Она была бледной, ещё более худой, чем вчера, в больничном халате, наброшенном на плечи. Но в её глазах горел странный, лихорадочный огонь.

Она стояла, держась за косяк, и смотрела на Тёму с таким жадным, таким болезненным выражением, что у меня перехватило дыхание.

– Что ты здесь делаешь? – встал я, преграждая ей путь к кровати. Голос прозвучал хрипло и устало.

– Мне сказали… что мой сын… здесь, – прошептала она, не отрывая взгляда от Тёмы. – Что он заболел. Я не могла не прийти.

– Он не твой сын, – жёстко сказал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Ты сама от него отказалась. Уходи.

– Он мой сын! – её шёпот внезапно сорвался на крик, и она сделала шаг вперёд. – Я его родила! Я носила под сердцем!
– ударила в район живота, - А ты… ты даже не знал о его существовании. Ты не имеешь права меня останавливать. Уйди с дороги!

Тёма, испуганный криком, заворочался и тихо захныкал. Это её остановило. Она замерла, и её лицо исказилось от боли.

– Тёмочка… – её голос снова стал шёпотом, дрожащим и надтреснутым. – Милый мой… Мама здесь…

Она потянулась к нему, и в этот момент я увидел не расчётливую интриганку, не жертву обстоятельств, а просто мать. Измученную, больную, отчаявшуюся мать, которая видит своего больного ребёнка и не может его обнять.

И в этот самый миг дверь снова открылась. В палату вошла Настя. Она застыла на пороге, оценивая ситуацию. Её взгляд скользнул по мне, по плачущему Тёме, и остановился на Маше.

– Мария, – сказала Настя тихо, но твёрдо. – Тебе нельзя здесь быть. Ты сама на строгом постельном режиме. Твоему иммунитету сейчас противопоказаны любые инфекции. И ты пугаешь ребёнка.

Маша медленно повернула голову к Насте. И в её глазах болезненная тоска сменилась ледяной ненавистью.

– Это ты, – прошипела она. – Ты всегда стояла между нами. Ещё тогда, в деревне, смотрела на него своими коровьими глазами. А теперь… теперь ты хочешь занять моё место? Хочешь моих детей?

– Маша, хватит, – резко сказал я, но было поздно.

– Убирайся! – крикнула Маша, и её голос сорвался на истерику. Она схватила со столика первый попавшийся предмет – пластиковый стаканчик с водой – и швырнула его в Настю. – Это всё ты! Ты во всём виновата! Ты его настраиваешь против меня!

Стаканчик пролетел мимо, ударившись о стену. Но шум и крики окончательно разбудили и напугали Тёму. Он разрыдался в голос.

В дверях появилась медсестра и дежурный врач.

– Мария Анатольевна, вам нельзя нервничать! – строго сказал врач, беря её под локоть. – Вам сейчас же нужно вернуться в свою палату.

Машу, которая начала биться в истерике, почти на руках, вывели из палаты.

– Они отнимают у меня детей! – ещё долго эхом разносились по коридору.

Я стоял, прижимая к себе рыдающего Тёму, и смотрел на Настю. Она была бледна, но спокойна. Она подошла ко мне и, не говоря ни слова, взяла Тёму на руки, начав тихо его укачивать.

В палате воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями малыша.

– Похоже, надо с этим что-то делать, - вздохнул я и вышел из палаты.

Я вышел в коридор, и дверь палаты с глухим щелчком закрылась за мной, словно отсекая меня от того единственного места, где сейчас был покой. Воздух в больничном коридоре был стерильным и холодным, пахло хлоркой и чужим страданием.

Меня буквально трясло – мелкая, неконтролируемая дрожь, идущая из самой глубины. Это была не просто ярость. Это было животное чувство опасности, когда твое потомство под угрозой.

Визит бывшей жены, ее искаженное ненавистью лицо, крик Тёмы – все это сложилось в одну ужасающую картину.

Она не просто больна телом – ее рассудок плавал, и в этом помутнении она была способна на все.

Я с силой провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с него остатки сна и придать себе хоть каплю собранности, и достал телефон. Пальцы слегка подрагивали, когда я набирал номер Марата.

– Марат, слушай внимательно, – начал я, не дожидаясь приветствий, мой голос прозвучал хрипло и сдавленно. – Только что Мария явилась в палату к больному сыну, устроила истерику, кидалась предметами. Ребенок в шоке. Это документировано медперсоналом.

– Понимаю, – голос юриста стал собранным, деловым. – Это серьезно. Мы можем использовать это для ходатайства об ограничении ее общения с детьми. Но мне нужны официальные свидетельства. Заявления от врачей, медсестер.

– Будут, – пообещал я. – И еще кое-что. Она здесь, в этой же больнице. Лежит в палате № 314. Ей оплачивает лечение некий Василий Игнатенко, шурин главврача. Думаю, на него можно надавить. Узнай, на каких основаниях ее положили в ВИП-палату, кто платит, нет ли здесь нарушений. Возможно, он действует без ведома жены. Созвонись с ним. Донеси, что если его участие в этой истории станет известно его супруге, у него будут большие проблемы.

– Хорошая мысль, – голос Марата был ровным, как скальпель. – Действуем по всем фронтам. Соберите пока все документы на ребенка, зафиксируйте стресс. Я подготовлю ходатайство.

Я положил трубку, и тишина коридора снова оглушила меня. Прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь унять бешеный стук сердца. Каждая ее сцена, каждое ее появление на сцене — это очередной удар по ее репутации как матери. И я должен был довести дело до конца, каким бы безжалостным это ни выглядело. Ради них.

Сделав глубокий вдох, я вернулся в палату.

Картина, которую я увидел, пронзила меня до боли. Настя сидела в кресле у кровати, неподвижная как статуя. Тёма спал у нее на руках, его разгоряченная щека прижата к ее груди. Ее пальцы нежно перебирали его влажные волосы, а сама она смотрела в окно, и на ее лице застыла такая глубокая, бездонная печаль, что у меня сжалось сердце. Она казалась одновременно и невероятно сильной, держа на руках чужого, но уже такого родного ребенка, и хрупкой, как тонкий хрусталь, готовый треснуть от любого неосторожного прикосновения.