Чтение онлайн

В исторической литературе в отношении численности офицерского корпуса русской армии по состоянию на октябрь 1917 г. существуют различные точки зрения: Л.М. Спирин определяет ее в 240 тыс. человек [88] , А.А. Буравченков — в 275–280 тыс. [89] , а Г.Е. Зиновьев доводит до полумиллиона [90] .

По нашему мнению, этот вопрос требует специального всестороннего исследования. Но в интересах темы целесообразно сделать попытку, не претендуя на исчерпывающую точность приводимых данных, высказать следующие соображения. Как отмечалось выше, после проведения мобилизации офицеров, состоявших в запасе и бывших в отставке, а также досрочных выпусков офицеров из военных и специальных училищ численность офицерского корпуса достигла 80 тыс. человек. За время войны в него влилось примерно 220 тыс. прапорщиков. Потери офицерского состава за время войны достигли 71 298 человек [91] , из них вернулось в строй (после излечения ранений, контузий, болезней и т. д.) до 20 тыс. человек [92] . Таким образом, можно принять численность офицерского корпуса русской армии к октябрю 1917 г. в 250 тыс. человек.

25 октября (7 ноября) 1917 г. [93] свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция, которая открыла новую эру в истории человечества.

Как писал Е.Н. Городецкий, к этому времени русская армия состояла из двух частей: с одной стороны, из миллионов одетых в солдатские шинели крестьян и рабочих, которые принимали активное участие в Февральской революции, а после Октябрьской революции — в борьбе за демократические переустройства в армии и за мир, и, с другой стороны, 250-тысячного офицерского корпуса, который в отличие от революционной армии Ленин называл контрреволюционными верхами [94] .

В результате подобного подхода к проблеме в советской историографии закрепился своего рода стереотип: подавляющее большинство генералов и офицеров русской армии, как это и подобает контрреволюционным элементам, не только враждебно встретили Октябрьскую революцию, но сразу же бежали «на Дон и на Восток» [95] , чтобы начать вооруженную борьбу против Советской власти. И.З. Хасанов, например, пишет, что после Октябрьской революции «подавляющее большинство офицеров и генералов царской армии выступило против Советской власти…» [96] ; Ю.И. Кораблев говорит о «значительной части офицерского состава» и «большей части генералитета» как о противниках власти Советов [97] ; Н.И. Шатагин считает, что «многие из них (т. е. генералов и офицеров. — А.К.) с первых же дней Октябрьской революции перешли в лагерь контрреволюции и стали сколачивать белогвардейские войска для борьбы против Советской Республики» [98] .

Если согласиться с приведенными высказываниями, следует принять следующую схему: «подавляющее большинство» генералов и офицеров русской армии (из принятой нами численности в 250 тыс. человек, скажем, более 200 тыс.), встретив враждебно Октябрьскую революцию, бежали «на Дон и на Восток», чтобы выступить против нее с оружием в руках. Однако подобная схема нам представляется не только слишком упрощенной, но и неверной. По нашему мнению, отношение русского офицерства к Октябрьской революции, его размежевание после Октября имели более глубокие корни и зависели от многих обстоятельств объективного и субъективного характера, без выяснения которых невозможно разрешить этот вопрос.

Прежде всего следует особо подчеркнуть, что поляризация офицерского корпуса русской армии началась задолго до Октябрьской революции, еще в ходе мировой войны, когда кадровый офицерский состав Действующей армии понес тяжелые потери и офицерский корпус пополнился 220 тыс. офицеров военного времени, т, е. в 4,5 раза больше, чем было кадровых офицеров накануне первой мировой войны.

Известно, что офицерский состав императорской армии отнесся к свержению самодержавия в целом без активного противодействия, а в своем большинстве даже сочувственно. Особенно это относилось к офицерству Действующей армии. Достаточно сказать, что даже самые «верхи» армии — начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев и все главнокомандующие армиями фронтов — генералы Н.В. Рузский (Северный фронт), А.Е. Эверт (Западный фронт), А.А. Брусилов (Юго-Западный фронт), В.В. Сахаров (Румынский фронт), великий князь Николай Николаевич (Кавказский фронт) высказались за отречение Николая II от престола. Из всех высших военачальников (в звене армия — корпус) только генералы Ф.А. Келлер и Хан-Гуссейн-Нахичеванский (командиры 3-го и Гвардейского кавалерийских корпусов) сделали попытку встать на защиту последнего российского самодержца. Сочувственное отношение офицерского состава к падению самодержавия выразилось прежде всего в том, что как в Действующей армии, так и в тыловых округах присяга Временному правительству прошла, за редким исключением, сравнительно гладко. Из этого, конечно, не следует, что подавляющее большинство генералов и офицеров после Февральской революции стали республиканцами: бесславный финал самодержавного правления Николая II убедил их в необходимости изменения государственного правления России.

После Февральской революции офицерский корпус русской армии претерпел значительные изменения. Временное правительство уволило из армии сотни генералов, занимавших при самодержавии высшие строевые и административные должности (достаточно сказать, что были уволены 70 начальников дивизий, т. е. 25% от их общего числа). Многие генералы, отрицательно относившиеся к проводимым в армии реформам и выслужившие право на пенсию, уходили из армии сами, причем Временное правительство уже первыми своими постановлениями от 4 и 10 марта 1917 г. узаконило им высокие пенсии.

Февральская революция значительно осложнила положение офицерского корпуса. Приказ № 1 Петроградского Совета «вырвал Петроградский гарнизон из-под власти офицерства» [99] ; выпущенная 1 марта листовка «Товарищи солдаты» призывала солдат, чтобы их «не обманули дворяне и офицеры — эта романовская шайка», взять «власть в свои руки», выбирать самим «взводных, ротных и полковых командиров» и «ротные комитеты», под контролем которых должны были находиться нее офицеры [100] . Уже 6 марта 1917 г. главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Рузский телеграфировал начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу Алексееву: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов (в Пскове, Двинске и других городах. — А.К.), несмотря на признание всеми нового государственного строя, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии… в безвыходное положение… Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоруживание офицеров, в том числе едущих на фронт…». В этих условиях представляется вполне реальной опасность разложения армии, что ставит под сомнение возможность «успешной борьбы с нашим противником» [101] . Состоявшийся в апреле 1917 г. съезд депутатов армий и тыла Западного фронта в принятом им «Проекте устава Западного фронта» постановил упразднить офицерские звания, предоставил солдатским комитетам право контроля за боевой подготовкой частей и ведением боя, отвода и аттестации командного состава и т. д. [102] В это же время Ставка сообщала, что в армии «повторяются случаи насильственного удаления самозванными комитетами начальствующих лиц», и в связи с этим потребовала самыми решительными мерами «нравственного и служебного воздействия» возвращать удаленных начальников на свои места, ибо в противном случае «фактически установится выборное начало, гибельное для армии» [103] .

Однако остановить процесс революционизирования солдатских масс, все возраставший антагонизм между ними и офицерским составом Временное правительство уже не могло. Позорный провал июньского наступления показал, что солдатские массы, несмотря на все репрессии вплоть до введения на фронте смертной казни, не желают продолжать войну в интересах антинародного Временного правительства. Июльские события в Петрограде, Государственное совещание в Москве и т. д. означали мобилизацию сил контрреволюции в стране и армии и открывали дорогу военной диктатуре — последнему средству для разгрома революционных сил.

Попытка Корнилова в конце августа 1917 г. выдвинуться на роль русского Кавеньяка окончилась не только провалом с последующим арестом организаторов мятежа, но и отразилась на положении офицерства как Действующей армии, так и внутренних военных округов. Корниловщина внесла раскол в среду офицерства, разделив его на сторонников военной диктатуры и ее противников, образовала непреодолимую пропасть между командным составом и солдатской массой, вызвав ненависть ко всем офицерам независимо от их служебного положения и социального происхождения. В Действующей армии и во внутренних военных округах прошла волна самосудов над офицерами (в частности, убийство 29 августа в Выборге одиннадцати офицеров 42-го Отдельного армейского корпуса, в том числе его командира генерала В.А. Орановского), из полков по требованию солдат изгонялись ненавистные и не пользовавшиеся у них доверием офицеры. Так, например, из 708-го пехотного Россиенского полка (177-я пехотная дивизия), как пишет в своих воспоминаниях ротный командир этого полка М.Н. Герасимов, были изгнаны 23 офицера (т. е. 20% офицеров полка) [104] . Следует отметить, что солдаты зачисляли в разряд «корниловцев» и «контрреволюционеров» не только тех, кто был причастен в той или иной мере к мятежу Корнилова, но часто и вообще всех офицеров, которые продолжали требовать выполнения обязанностей службы и не сумели найти общего языка с солдатами и их комитетами.

В исторической литературе нет данных о том, сколько всего офицеров было изгнано из Действующей армии, а также из внутренних военных округов после ликвидации Корниловского мятежа. Но количество таких офицеров в строевых частях Действующей армии можно приблизительно принять в 10 тыс. Справедливость этой цифры доказывают результаты однодневной переписи личного состава Действующей армии 25 октября 1917 г.: разница между списочным (157 773 человека) и наличным (138 473 человека) составом офицеров была свыше 19,3 тыс. (они значились как находившиеся «в отпуску», но отпускники, безусловно, составляли менее половины указанного числа). Нам здесь важно подчеркнуть, что после корниловщины «доверие к офицерам, кое-где еще сохранившееся, было окончательно подорвано» [105] .

В сентябре — октябре 1917 г. революционизирование и распад старой русской армии продолжали нарастать быстрыми темпами, что вынужден был признать даже комиссар Временного правительства при Ставке В.Б. Станкевич: «Трудно представить себе более неприглядную картину. Но зато нетрудно учесть последствия: армия разваливалась, армия потеряла способность быть управляемой» [106] . Справедливость этих слов подтверждали, в частности, и два видных генерала русской армии — В.Н. Егорьев, один из первых генералов, перешедших на сторону Советской власти, и А.И. Деникин, впоследствии один из организаторов белого движения на Юге страны. Первый из них писал, что разложение старой армии проходило в процессе событий, «непосредственно связанных с войной», и что только «большевистская пропаганда» и только в самое последнее время внесла в это стихийное разложение «некоторую революционную целесообразность и революционный темп развития» [107] . Деникин же, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к большевикам, высказался более определенно: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие…» [108] . Большевики не несли ответственности за разложение русской армии в 1917 г., все эти обвинения нужны были, как писал В.И. Ленин, лишь для того, чтобы «заткнуть рот большевикам» [109] .