Чтение онлайн

– Все эти годы, Соркор... кому я еще доверял, кроме тебя? Вот и сейчас нет у меня выбора, кроме как опять взвалить на тебя ношу...

Он потянулся за костылем и взял его в руки, но вовремя понял, что как следует опереться на него не сумеет. Все силы, похоже, забирало происходившее в обрубке ноги... "Будем надеяться - выздоровление". Кеннит моргнул, веки внезапно отяжелели.

– Соркор... придется мне тебя попросить еще и до постели меня довести. Сам не смогу...

– Кэп!..
– только и сказал Соркор, вместив в одно-единственное слово всю бездну нерассуждающей собачьей преданности. Кеннит про себя решил, что поразмыслит об этом после. Когда отдохнет и почувствует себя лучше. "Вот ведь как. Попросил его о помощи - и тем самым еще крепче к себе привязал, заставил ждать моего одобрения..."

Кеннит решил, что все же правильно выбрал себе старпома. Будь на месте Соркора он сам, он бы нутром почуял открывшуюся возможность прибрать к рукам всю полноту власти - и не преминул бы ею воспользоваться. К счастью для Кеннита, Соркор явно соображал медленней его.

Соркор между тем неуклюже приблизился... и даже не подпер Кеннита, а просто поднял его на руки и понес укладывать в койку. Непривычное движение заново пробудило в ноге жестокую боль. Кеннит вцепился в плечо старпома, перед глазами все поплыло и закружилось... На некоторый миг все заслонил всплывший из глубины памяти образ отца. Черные баки, насквозь проспиртованное дыхание, вонь давно не мытого тела... Отец хохотал и кружился в пьяном танце, держа на руках маленького Кеннита. Воспоминание было окрашено восторгом и страхом...

Соркор бережно опустил его на койку:

– Я Этту пришлю, лады?

Кеннит слабо кивнул. Он хотел припомнить что-нибудь еще об отце, но детские воспоминания были слишком нечеткими. Они ускользали, не давая себя как следует рассмотреть. Вот неведомо откуда всплыло лицо матери красивое, холеное, презрительное. "А он подает некоторые надежды, этот пострел. Может, и удастся из него воспитать... что-нибудь толковое..." Кеннит перекатил голову на подушке, стараясь вытряхнуть это из памяти... Дверь за старпомом затворилась.

– Ты не стоишь этих людей, - негромко произнес знакомый голосок.
– Не могу взять в толк, за что они любят тебя? Честно тебе скажу: я только обрадуюсь твоему падению, когда однажды тебя выведут на чистую воду... вот только в тот день будет разбито много сердец, и это заранее огорчает меня. И что за странная случайность подарила тебе верность и преданность стольких людей?

Усталым движением Кеннит поднес к глазам руку с талисманом. На него зло смотрело крохотное личико, туго пристегнутое к тому месту, где стучал пульс. Кеннит фыркнул и коротко рассмеялся - возмущение талисмана его позабавило.

– Не случайность, а удача. Моя Госпожа Удача. И я стою своих людей по праву удачливости моего имени и моей крови.
– Тут он вновь рассмеялся, на сей раз над собой: - Преданность разбойника и блудницы... Вот уж сокровище.

– А нога-то у тебя гниет, - голос талисмана прозвучал зловеще. Гниение распространяется по кости. Она будет вонять, истекать гноем и вытягивать из тебя жизнь. Потому что у тебя мужества не хватает взять и отсечь от своего тела зараженную часть.
– И талисман скривился в ехидной улыбке: - Разгадал мое иносказание, Кеннит?

– Заткнулся бы ты, - тяжело проговорил капитан. Он чувствовал, что снова заливается потом. Это в новой-то рубашке... на постели, только что застланной свежими, чистыми простынями... Пропотел, как старый вонючий пропойца.
– Хорошо, если я негодяй, то что можно сказать о тебе? Ведь ты частица меня...

– В этом куске дерева когда-то билось великое сердце, - гордо объявил талисман.
– Да, ты придал мне свои черты, и я говорю твоим голосом. Я связан с тобой... но дерево помнит. Я - не ты, Кеннит. И, клянусь, никогда тобой не стану!

– А тебя... никто... и не просит.

Говорить становилось все тяжелее, дыхания не хватало. Кеннит закрыл глаза - и канул в забытье.

ГЛАВА 30

МЯТЕЖИ И СОЮЗЫ

Первую смерть своего раба она увидела вскоре после полудня... Шла погрузка; шла медленно, через пень-колоду. Восточный ветер развел короткую острую волну, а на горизонте начала расти стена облаков - верный признак шторма назавтра. Рабов вереницами перевозили на шлюпках к месту якорной стоянки "Проказницы" и заставляли влезать по штормовому трапу, спущенному с борта. Дело двигалось туго. Иные рабы были слишком замучены, другие боялись отвесной веревочной лестницы, третьи просто слишком неуклюже с непривычки перебирались с пляшущей шлюпки на трап и далее на качающееся судно... Но тот раб умер не из-за оплошности, а потому, что сам того захотел. Он добрался уже до середины трапа, двигаясь медленно и неловко из-за оков на ногах... А потом неожиданно расхохотался.

– На что мне длинная дорога?
– крикнул он громко.
– Выберу-ка я короткую!

Отпустил руки и шагнул вниз. Он камнем упал в воду, и увесистая цепь сразу потащила его вниз. Он уже не мог бы спастись - даже если бы в последний момент передумал.

Внизу, на дне, глубоко под килем Проказницы, тотчас зашевелился, расплетаясь, клубок морских змей... Она чувствовала, как они извивались и били хвостами, споря за кусок мяса... Морская вода, омывавшая ее корпус, на миг смешалась с человеческой кровью... Ужас, охвативший Проказницу, еще усилился, когда она поняла - люди на ее палубах даже не заподозрили, что произошло под водой.

– Там, внизу, змеи!
– крикнула она им. Но ее предупреждениям вняли не больше, чем мольбам рабов, загоняемых в трюмы.

После самоубийства невольника рассерженный Торк велел связывать рабов вместе веревкой во время подъема по трапу. И не уставал мстительно напоминать им: мол, всякий, кто еще вздумает прыгать, будет отвечать перед своими товарищами по веренице. Больше не вздумал никто. С чем Торк, наверное, себя поздравлял...

В трюмах Проказницы дела обстояли еще плачевнее. Дыхание рабов было напоено страданием; несчастье невидимой тучей наполняло корабли изнутри. Невольников набивали в трюмы, как селедок в бочку, приковывали друг к дружке и к стенам - без помощи соседей никто не мог даже повернуться. Страх наполнял трюмы мраком, он был повсюду - в их моче, слезах и поту. Скоро Проказнице начало казаться, что человеческое горе пропитало ее насквозь.

А в канатном руднике, отвечая душевной дрожью на ее болезненные содрогания, распростерся Уинтроу. Да - он, покинувший ее, снова был на борту. Он лежал в темноте на полу, по-прежнему скованный по рукам и ногам, и на распухшем лице красовалась отметина - ее символ. Уинтроу не стонал и не плакал, но и не спал. Просто смотрел в темноту над головой... и ощущал. Ощущал вместе с Проказницей страдания рабов, все бездну их несчастья...

У нее не было сердца, которое могло бы ускорять и замедлять свое биение, - но Уинтроу так и трепетал, пронизываемый токами отчаяния невольников. Он в полной мере чувствовал всю тяготу их нынешнего состояния, причем каждого по отдельности - начиная с полудурка, не очень-то осознававшего перемену в своей жизни, и до пожилого скульптора, чьи ранние творения по-прежнему украшали личные покои сатрапа... В самых темных глубинах корабельного нутра, чуть ли не прямо в трюмной воде, помещались наименее ценные рабы - строптивые "расписные". Это был человеческий балласт. Сколько их доберется до Калсиды живыми - не интересовало никого. Много выручить за них все равно не надеялись... Был и сухой, более-менее удобный трюм, в былые времена видевший мотки шелка и бочонки изысканного вина. Здесь устроили мастеровых. Они представляли собой определенную ценность, и потому им бросили какой-никакой соломы, а цепи позволяли даже садиться и вставать - по очереди, конечно. Кайлу не удалось раздобыть столько мастеровых, как он предполагал. И потому основную часть его груза, размещенную в главном трюме, составляли простые работники, разорившиеся купцы, попавшие в беду путешественники, кузнецы, виноградари, кружевницы. Все они влезли в долги из-за болезни или из-за неправедного судейства - и вот теперь расплачивались за неуплату... самими собой.

В форпике, где помещалась команда, тоже особого веселья не было. Кое-кому из моряков с самого начала не по душе была затея капитана возить рабов. Другие не очень-то задумывались, помогая приделывать цепи, как если бы те были простой оснасткой для грузов... Последние два дня все расставили по местам. На борт начали поступать рабы - мужчины, женщины... некоторое количество подростков. Все - с татуировками. Одни несли свои цепи с видом многоопытных кандальников. Другие явно не могли взять в толк, откуда у них на руках и ногах взялись эти неудобные железяки. Но в корабельном трюме не доводилось путешествовать никому. Рабы, оставлявшие Джамелию, отправлялись в Калсиду. Назад не возвращался никто и никогда...