Его обмыли золотым вином,Усами виноградными устлалиМогилу, чтоб зеленые спиралиСжимали труп в объятии хмельном;Укрыли перегноем, как рядном,И корни лоз огонь земли сосали —Что обернется пламенем в бокале —Вокруг него, окутанного сном.Здесь соловьи утешные поют,И жизни нет за кромкою Забвенья,Лишь вечного беспамятства приют.Но девушка несет вино, спеша —Иль это Азраила угощенье?Проснись, проснись; очувствуйся, душа!
Азраил — ангел смерти в иудаизме и исламе.
См. прим. к сонету 169.
203. Моей черепахе Ананке
Ты нас переживешь, скамья для ногМладой пенорожденной Афродиты;Поведай мне, как, миртами укрытый,Прекрасен был земной ее чертог;Как, подведя поэзии итог,Ты на певца упала из зенита;И верно ли, что тяжкий гнет Земли тыНа панцире несешь немалый срок?Есть, черепаха, и такие клади,Что выдержать тебе не суждено —Твоя броня запросит о пощаде;Мы, люди, тащим их давным-давно,Несем, хотя и горбимся в надсаде,А как несем — не всё ль тебе равно?
Ананке — в древнегреческой мифологии божество необходимости, неизбежности, персонификация рока, судьбы и предопределенности свыше.
…скамья для ног — статуя Афродиты, изваянная Фидием для элейцев, попирала ногами черепаху.
…миртами укрытый — в античную эпоху мирт был атрибутом Афродиты.
Ты на певца упала из зенита — легенда гласит, что Эсхил погиб, когда орел сбросил ему на голову черепаху, приняв лысину драматурга за камень.
204. Эпилог
Сонеты я отделывал, как щит,Где эллинские борются атлеты;Как чашу Кирки, что в цветы одета,Но змей меж них чешуйчат, ядовит;Как скрытые под гнетом древних плитМонеты, где крылаты силуэты;И как витые датские браслетыНа викинге, что под холмом лежит.Не знаю, из чего они отлиты:Фальшив ли этот сплав, и посемуМои сонеты будут позабыты;Но если это золото — емуНе ржаветь, и оно, пройдя сквозь сито,Блеснет на солнце, отгоняя тьму.
Приложения
Из сборника «Стихотворения и переводы»
(1878)
Тайна реки Бузент
Сотни лет над усыпальней,Где почил Великий гот,Слышен лепет поминальныйПо камням бегущих вод.В бронзе, серебре и злате —В трех гробах, один в другом,Лег под вечное заклятьеАларих на дне речном.Сбрось, Бузент, немотства бремя:Клад завещанный открой!Грех тебе отпустит времяТайны, преданной тобой.Ночью мрачною к могилеУстремился твой поток,Волны варвара сокрыли,И речной занес песок.С треском факелы горели,Короля ведя во тьму.Готы у речной постелиВоздавали честь ему.И холодный луч в туманеОзарил волну и брег,И воззвали арианеК молчаливейшей из рек:«Лишь тебе, Бузент, поверим!Ты вернее, чем земля,Сохранишь последний теремАлариха-короля.И покуда, как зеницу,Славу Гота мир хранит,Драгоценную гробницуПусть никто не разорит!»Так рекли и в путь пустились,И не ведал мир о том,Где и как они простилисьС разорившим Рим вождем.Смертным сном на дне глубокомОн уснул… Вослед за нимБыл под варварским потокомПохоронен вечный Рим.Но ни свевов, ни вандалов,Ни ломбардов королиСтоль невиданных причаловВ смертный час не обрели.Ты, Бузент, служил покоюВсе четырнадцать веков:Был надежною бронеюАлариху твой покров.Так зачем, храня заветы,Шепчешь, душу бередя,В ухо чуткое поэтаИмя готского вождя.Перевод Никиты Винокурова
Бузент(о) — река на юге Италии, левый приток реки Крати. Известна тем, что в ней в 410 г. был похоронен вождь и первый король вестготов Аларих I (правил в 382–410 гг.). По легенде, его воины временно изменили течение реки и вырыли могилу прямо в ее русле. После захоронения воды Бузенто были возвращены в прежнее положение. Могила короля и его легендарные сокровища никогда найдены не были. Это событие было также описано в балладе немецкого поэта А. фон Платена-Халлермюнде «Гробница в Бузенто» (1820).
Из сборника «Бог и, святые и люди»
(1880)
Скачка дона Педро
Дон Педро неспешным аллюром скакал,Вокруг озираясь вприщурку,Только тут впереди с замираньем в грудиОн красивую видит фигурку.А дама идет, на него не глядит,Куда-то спешит деловито;Грациозна она, и лодыжка стройна,И лицо под вуалью укрыто.Дон Педро галантен, как истинный дон:Точеную видя лодыжку,Он, коня шевеля, дал ему шенкеляИ за дамой погнался вприпрыжку.Приемистый шаг у его жеребца,Дон Педро спешит, вожделея,Только даму рысак не догонит никак:Та исчезла в тенистой аллее.Вот он удивленно пришпорил коня,Проулками скачет кривыми;Конь почуял укол и на бег перешел,Но всё дюжина ярдов меж ними!Ленивая рысь превратилась в галоп,Но Педро сомненье тревожит:Все быстрее гоня, он торопит коня,А за дамой угнаться не может.Маячит соблазном она перед ним,Помалу от скачки пьянея,По холму, через дол он, запальчив и зол,Ураганом несется за нею.По рощам, лощинам, лугам и полям,Мелькает за милею миля,Через дол, по холму скачет он в полутьму —Звезды солнце на небе сменили.Летят города и деревни летят,Он топчет не тучные всходы —Под копытную дробь погружается в топьТам, где плещутся темные воды.«Настигну! Поймаю! Схвачу! Догоню!» —Кричит он, неистов и бешен;Стонет взмыленный конь, но безумства огоньВ доне с жаром отчаянья смешан.Вот рядом она, показалось ему,Разносится крик над болотом:«Я догнал, наконец!» — а его жеребецУж кровавым окутался потом.«Схватил!» — и по-прежнему мчится стремглавПо пустоши, по бездорожью,Но, подобно тюку, рухнул конь на скаку,Околел с диким визгом и дрожью.И тут повернулась беглянка к нему,Кошмаром представ пред глазами:Красавицы нет, только жуткий скелет,Где струится холодное пламя.
Из сборника «Новая Медуза»
(1882)
На тосканской дороге
(Зарисовка)
Стадо воловье бредет ввечеруБез понуканья к еде и ночлегу,Труженик с ношей идет ко двору,И дребезжит у села по бугруЧья-то телега.На придорожной церквушке закат,Словно прощаясь, рисует узоры;Редкие путники мимо спешат,Темными стали покосы и сад,Синими горы.Камни церковные исщерблены,В щелях ростки резеды и левкоя;Тихо, пустынно, и тени черны;Только молитву шепнет у стеныСтарец с клюкою.Холод крадется в густой конопле,Птицы на ветках уже замолчали,Эхом унылым ползет по землеГолос лягушек в густеющей мгле,Полный печали.Ночь забирает округу в полон,Полог раскинув над пустошью дольной;Кваканья терпкого трепетен стон,С ним похоронный мешается звон,Бой колокольный.Отблеск нежданный от каменных плит —Это священник идет со свечою,Следом мужчины — у них возлежитГроб на плечах, что любовно накрытПышной парчою.Кто это, смертью избавлен от бед,Там на носилках лежит бездыханен?Кто так нарядно в дорогу одет,В мир направляясь, где прошлого нет?Просто крестьянин.Будет положен крестьянами онВ землю, среди лебеды и крапивы —С нею он тяжкой страдой породнен,И пестрина похоронных пеленНеприхотлива.Мимо проходит мерцанье свечиИ угасает, подобно огарку;А наверху, в наступившей ночи,Звездный огонь рассыпает лучиГусто и ярко.Звон колокольный плывет под луной,Медленно тает на дальней опушке;Сонный простор напоен тишиной,Не умолкают в прохладе ночнойТолько лягушки.
Мандолина
Год 1559
Присядьте здесь, отец.Я бредил? Боль терзает головная,Душевные не заживают раны.Я изможден вконец —Три месяца уже я сна не знаю.Вот-вот понтифик стены ВатиканаПокинет, и прошу иметь в виду,Что я его тиару обрету.Отец, вам слышен звук,Как будто бы играет мандолина?Не слышите? Ну, и неважно, право.Будь проклят мой недуг!Сменить Карафу — вот моя судьбина;Я буду избран волею конклава!Ужели все старания, Господь,Погубит эта немощная плоть!Три месяца назадЗдоровьем крепче не было прелата,Чем я. А ныне гнусь под страшной схимой!Всё этот жуткий взгляд…Ах, вам не виден супостат проклятый,Но рядом он всегда — неуловимый,Невидимый, он жизнь мою крадет,Упрямо приближая мой исход.Сошел ли я с ума?Нет-нет. Смертельно я устал от бдений.И шаг за шагом близится геенна.Страшней ночная тьмаВ отсутствие блаженных сновидений,Чем голод или яд, палящий вены.И ныне я ослаб, изнеможен,Мечтая об одном — увидеть сон.О сон, о сон святой!Нет ничего прекрасней для изгоя,Но ты пуглив, бежишь звонка и слова;С вечернею звездойПриди ко мне, лаская и покоя,Я не желаю ничего другого:Своим лобзаньем запечатай гроб,Но хочет враг, чтоб я без сна усоп.Отец, внемлите мне:Я отнял жизнь его, и он из местиТеперь ворует сны мои ночами.На медленном огнеЯ б долго жег его, скажу по чести,Сдирая кожу острыми клещами,И сотней пыток мучить был бы рад,Воображеньем ужасая ад.Племянницу свою,Чье Клаудия имя, дочерь вдовью,В опеку принял я охотно, ибоРасчета не таю,Но движимый отеческой любовью,В мужья ей прочил герцога Филиппа —Он знатен, уважаем всей страной;Она красива и с тугой мошной.Поверьте мне, отец:Я радостно следил, как расцветалаЕе краса, отрадою объятый;Так по ночам скупецСчитает деньги в глубине подвала,Не в силах взора отвести от злата.И согласились вскоре чернь и знать:Она достойна герцогиней стать.Но с возрастом онаУединяться стала, брови хмуря;Слезами очи полнились сокольи;Мятежности полна,Повиновалась девичьей натуре,Упрямо проявляла своеволье —Созрела, но согласия на бракС Филиппом не давала мне никак.Воды, глоток воды!В мозгу моем от давки мыслей тесно,И путается речь; о, скоро, знаю,Окончатся труды,Но я достоин милости небесной,Мне в том порукой маета земная.О чем бишь я? Опять теряю нитьИ все-таки хочу договорить.Мой разум воспален,Но помню: посещал мой дом тогдашнийБастард, прозваньем Ганнибал Петрони,И мне казалось — онЗавел с моей племянницею шашни.Неглупый и талантливый тихоня,Он был противен мне, и — видит Бог! —Я с ненавистью справиться не мог.Ах, как же он игралНа мандолине! Сильные запястьяИ гибкость пальцев! Он с таким уменьемЛюбые ноты брал!Никак не мог я слушать без участья,Как из-под плектра с мукой и томленьемСтруится песня под рукой его!И всех пленяло это волшебство.О, пенье парных струн!О, мандолины колдовские чары,Несущей звуки Божьего глагола!Хоть я давно не юн,Но не сравнимы с нею ни гитара,Ни арфа легендарного Эола —Они ничем не радуют меня,То брякая, то комаром звеня.Он часто приходилПод окнами играть в ночи июня,Когда всё спит, и звуки серенадыВзлетали до перил,Искусно сердце девичье гарпуня;А я, кидая яростные взгляды,Шагал, не смея отойти ко сну,И проклинал и песню, и луну.Вновь в памяти провал,Погибель подступила слишком близко…Еще питья! Ко мне, воспоминанья!Однажды я узнал,Что парочка вступила в переписку,Потом сумел перехватить посланья.Всё шло с благими планами вразрез.Я пожелал, чтоб юноша исчез.Не стоя за ценой,Легко сыскать у нас кинжал булатный,А Тибр потом охотно примет тело.От склонности дурнойЯ остерег безумца двоекратно —Впустую, ибо дерзость в нем кипела.Что ж, отдал я приказ наемным псам.Он в участи своей повинен сам.Племянница взвиласьТигрицею, узнав об этой смерти!Она в припадке билась, извергаяПроклятия и грязьНа голову мою! Отец, поверьте,Не ней печать лежала колдовская.Пришлось закрыть бедняжку на замок,Ведь я огласки допустить не мог.Уродлив мой рассказ,И то, что мною сделано, ужасно,Но я прошу — дослушайте без гнева.Подалее от глазЯ Клаудию спрятал — но напрасноСтарался. Несговорчивая деваСкончалась за стеной монастыря,Плоть голодовкой долгой уморя.А ворог мой воскресИ мне упорно расставляет сети.Приходит он, как только тьма ночнаяУкроет свод небес;И под окном, в неверном лунном светеИграет, о себе напоминая.Ты, призрак подлый, жизнь мою берешьПусть медленнее, но верней, чем нож.Вот снова, словно взрыв,Мучительный аккорд, который сразуЗамолкнет, только я вскочу с постели;Потом иной мотив —Томительней тоски, тлетворней сглаза,Прогонит сон, хоть слышен еле-еле.И так всю ночь щекоткою в мозгу…Я силюсь сладить с ним — и не могу.Расставил я людей,Чтоб музыканта выследить, повсюду,Немалую пообещал награду.Но все-таки злодей,По-дьявольски хитер, потомок блуда,Никак не попадается в засаду.Глумится он, вокруг меня кружа —Ничто ему замки и сторожа.О, где ты, верный путь?Как избежать позорного скандала?Душа ожесточением палима.Еще, еще чуть-чуть —Ославят все безумство кардиналаИ скажут: «Это просто одержимый».А он мне в уши посылает звук,Не слышный больше никому вокруг!Однажды, под луной,Увидел я, как он к резной оградкеПристроился посередине сада;Я, слабый и больной,Спустился вниз, дрожа, как в лихорадке,Чтоб задушить убийцу без пощады,И в глотку я вонзил ему персты —Но были то плодовые кусты.Я много говорю;О, если бы сегодня мне усталостьДала уснуть и после ночи звезднойПриветствовать зарю,Я променял бы все на эту малость!Но поздно, поздно, поздно, слишком поздно…Мой пульс утихомирился; челоТенетами конца обволокло.О сон, любезный сон!Я смертник, что отпущен с эшафотаИ усыплен настойкой чемерицы.Лежу, заворожен —Пришла ко мне желанная дремота,Я умоляю — пусть она продлится.Не нужно пробуждения. Умру,Судьбой доволен, нынче ввечеру.Эй! Слушайте же! Эй!Он здесь! Его игра! Его дыханье!Но я еще и в силах, и в рассудке!А ну-ка, поскорейПодайте кардиналу одеянье —Год ада для него ужмется в сутки!Встать помогите, дружно подхватив!Я болен, слаб, но я покуда жив.Подайте алый плащИ алые чулки — о нет, не надоМне их руна, окрашенного кровью.Как этот цвет мертвящ!Всё таинство священного обрядаЛюдское может погубить злословье.Карафа мертв, и ждет меня конклав.Несите же одежды, не сплошав.Вы держите меня?В чем дело, челядь? Говорите прямо,И я, как стану папой, вас не трону.А, прочих приструня,Очищу Рима выгребную яму,Тройную возложу на лоб корону.Что там бормочет пойманный шпион?Любой противник мой приговорен.Где мой понтификат?Потерян! Я с восторгом потаеннымВ ладони не приму ключей от рая.В моей облатке яд!Не проглочу! Умру не причащенным!Явился призрак, на меня взирая!Где Клаудия? Люди! Западня!Враги пришли, чтоб задушить меня!
Судя по всему, история эта вымышлена Ли-Гамильтоном, а прототипом кардинала мог послужить Карло Карафа (1517–1561), которого обвиняли в убийствах, ереси и содомском блуде. Действие происходит во времена Павла IV (1476–1559), в миру — Джампьетро Карафа, римский папа с 1555 г. До избрания папой возглавлял верховный инквизиционный трибунал. С фанатической жестокостью преследовал инаковерующих, боролся с Реформацией; пытки и сожжение на костре при нем стали обычным явлением. По указанию Павла в 1559 г. был впервые издан «Индекс запрещенных книг». Когда он умер, народ сбросил его статую в Тибр и сжег тюрьму инквизиции. Преемником Павла стал Пий IV, который казнил племянников Павла: кардинал Карло Карафа был задушен, а герцог Джованни Карафа и еще двое родичей обезглавлены. См. также сонет 54.
Из сборника «Аполон и Марсий»
(1884)
Празднество в Сиене
Сиена под охраной древних стенС твердынями краснокирпичных башенГлядит на мир, который ей явлен:Там нет ручьев, но катится волнаУвалов сонных и ленивых пашен;Воловьей белизной пейзаж окрашен,И редкая взбирается соснаТуда, где спит, не зная перемен,Сиена под охраной древних стен.Струится зноем августовский свет.Безлюдный город погружен в дремоту;И колокольни острый шпиль воздет,Уставившись в расплавленный зенит;Здесь тишина раскинула тенета,Лишь иногда свозь пыльные воротаНеспешная телега проскрипит,И в мареве двурогий силуэтВиднеется сквозь августовский свет.Как хочется вам зрелищ прошлых дней:И площадь, и дворцы вокруг собора —Тут солнца луч, любовника нежней,Целует белый мрамор старых плит!Как жадно ищут ваши слух и взорыБылой толпы шаги и разговорыПод арками, где ныне тишь царит,На улочках, где сонмища тенейПрипоминают пышность прошлых дней.Но слышу топот я и шум людской —На площадь собираются контрады:Идет Дракон с бравадой щегольской;Вон гибеллины с вымпелом Орла,Одетые в лимонные наряды;Штандарт Улитки и Сыча отряды;Вон Дикобраза свита пронесла,И гвельфы черно-белою рекойС Волчицею текут под шум людской.Готовятся финальные бега:Коней подводят для благословенья,Следит толпа, придирчиво-строга,Как шествует берберский жеребец;На чепраке злаченое тисненье,Коленопреклоненные моленьяПод громкий стук восторженных сердецО том, чтоб славу вырвать у врагаИ выиграть финальные бега.Сиены площадь — ныне ипподром;На ней гербов и стягов пантомима;И рев толпы взмывает над крестом,А реву вторит колокольный звон;Похожая на чашу пилигрима,Она своим величием сравнимаС могучим Колизеем; и смешонЛюбой, кто смеет усомнится в том,Сколь славен древний этот ипподром.Но для начала — праздничный парад,На солнце реют пышные знамена;Пажи ведут коней под гром рулад,И блеск щитов, и пестрота попон;И капитаны каждого районаВедут отряд под дудки и тромбоны;Пантера — прошлых скачек чемпион —Чеканит гордый шаг, и каждый радВоздать ей честь, пока идет парад.Знаменоносцы, все до одного,Вышагивают с яркими гербами,Великое являя мастерство:Бросают флаги в воздух, а потомПодхватывают ловкими руками;Вот ратуша, одетая шелками,И к ней людской подкатывает ком;Встречает городское торжествоСовет коммуны, все до одного.Вот катится повозка-исполин,Волами белоснежными влекома;Она несет штандарт былых годин,Республики Сиенской гордый знак,И Мартинеллы звон подобен грому,С ним хитрая Флоренция знакома —Он плыл над ревом яростных атак.И вьется, словно прошлого помин,С волчицей смелой знамя-исполин.Те, кто наряжен в яркие цветаПантеры, не выказывает страха.Сто тысяч прочно заняли места,Болельщики встречают скакунов,Что прямо в гонку прянули с размаху:Сыча, Волну, Жирафа, Черепаху,Улитки неуступчивых сыновИли птенцов Орлиного гнезда,Тех, что одеты в желтые цвета.Но вот уже пошел последний круг,И чья-то карта скоро будет бита;Проворной Черепахи бег упруг,Потом Пантера вырвалась на миг,Но рядом с ней процокали копыта,Ее в финале обошла Улита!«Улитка!» — раздается общий крик,И в ореоле снисканных заслугУлитка чинно завершает круг.Сегодня ей пропраздновать всю ночь,И старикам, сидящим за столами,Приятно в ступе воду потолочь,Воспев былые подвиги Улитки;Но их рассказы тонут в громком гаме,И факелы над мрачными дворцамиГорят во тьме, как золотые слитки;На улицах кутеж; унынье, прочь!Нам спать не доведется в эту ночь.