Чтение онлайн

– Ну, где ты потерялся?
– бросил мужчина, вольготно устроившись у стола с принесенным слугой ужином.
– Иди сюда!

Собственная изобретательность будоражила кровь, а у лисенка глазищи мгновенно стали на пол лица.

– Что?
– непонимающе выдохнул Равиль, недоверчиво глядя на хищно улыбающегося мужчину.

– Сюда иди!!
– рявкнул Таш с удовольствием отмечая, как юноша вздрогнул.

Спасибо господи, за маленькие милости твои, - хоть бояться начал и дерзить перестал, да и кладбищенскую статую изображать тоже уже не выходит.

– Хватит разыгрывать из себя монашку!
– пренебрежительно фыркнул Ксавьер.
– Можно подумать, я чего-то у тебя не видел...

И добил:

– ... как и еще половина мужиков со всего света!

Равиль побелел так, что казалось, вот-вот начнет светиться. Оцепеневший юноша едва мог дышать от затопившего его унижения, не говоря уж о том, чтобы пошевелиться, но самое страшное было то, что промедлением он лишь делал себе хуже и знал об этом.

– Тебе похоже нравится испытывать мое терпение, золотко, - в голосе мужчины прибавились угрожающие нотки, подтверждая его самые черные мысли, а руки Таша потянулись к ремню.
– Я тебя, скромник ты мой, сейчас так по улице прогоню, если ты наконец не отомрешь и не пошевелишь лапками!

Равиль сам не понял, как оказался у стола, по-прежнему судорожно прижимая рубаху к груди. Голова кружилась и слегка подташнивало. Его дернули за руку, заставляя почти упасть на колени к мужчине, ткань полетела в сторону.

– Вот так, - Ксавьер провел ладонью по груди юноши к животу, больно ущипнув ногтями сосок.
– Не бойся, золотко, здесь мы одни, и Шарло никого постороннего не пустит. Любоваться твоей красотой я предпочитаю в одиночестве.

И на том спасибо!
– Равиль слабо вздрагивал, прикрыв глаза. Чтобы не тревожить черные от синяков ягодицы и бедра, пришлось сесть почти верхом, пошло раздвинув ноги, и бесстыдная поза пришлась мучителю по душе. Мужчина немедленно с энтузиазмом принялся теребить в паху юноши, щипая и тиская в издевательском подобии ласки, вторая рука крепко держала за поясницу, лишая возможности сколько-нибудь отстраниться.

Казалось, это продолжается целую вечность, его немного откинуло, пальцы несколько раз ткнулись в анус, царапая внутри и снаружи... Равиль будто горел в жару, но к сожалению все происходящее не было бредом и не могло сравниться ни с одним кошмаром. Сердце словно остановилось, и одна мысль стучала в висках - как он узнал? Откуда, как смог добраться до его сокровенной фантазии, дорогого воспоминания о мгновениях нежности, чтобы надругаться и над ними, разыграв это отвратительное представление? Отнимая последнее утешение, приходившее хотя бы в снах и грезах...

– Хм, - недовольный тон Ксавьера заставил юношу немного очнуться, в губы ткнулся край стакана.
– Так и знал, что пригодиться, чтоб тебя расшевелить.

Равиль запоздало понял, что в вино было что-то подмешано. Снадобье действовало практически мгновенно: по телу прокатилась жаркая волна, он точно со стороны видел себя с пылающими щеками, торчащим возбужденным членом, ерзающего и выгибающегося в руках мужчины, подставляя совершенно обнаженное тело под жадные бесцеремонные пальцы и рот... Настоящая шлюха!

– Ну что, золотой мой, загорелся все-таки?
– низкий смех лился в ухо, одновременно заставляя вибрировать натянутые жилки, и пробуждая паническое желание хотя бы уползти куда-нибудь, потому что ноги стали как ватные.
– На-ка еще немножко, упрямец!

Юноша пытался отвернуться от следующей порции наркотика, но ему не позволили, буквально залив в глотку, и мир вокруг померк...

Этой ночью было все. Ксавьер трахал его пальцами, разложив на столе и засаживая руку едва ли не целиком. Где-то в середине было: "ложись на спинку, я хочу видеть твое личико...". Он трясся и плакал, а бедра сами двигались, подмахивая толчкам, вбивавшим его в матрац... Равиль пришел в себя только под утро на развороченной постели, пропахшей потом и спермой, потеки которой пятнали живот, ягодицы и бедра. Проход жгло, поясницу ломило, как будто его долго били ногами, шею, плечи и грудь в дополнении к синякам ниже - расцветили засосы и укусы. Юноша сполз с кровати, ощупью добрался до искомого, и его почти час выворачивало наизнанку, пока не начало казаться, что он выплюнул желудок целиком, а не только его скудное содержимое. Равиль так и остался сидеть на полу, уткнувшись пылающим лбом в стену, и поджав под себя ноги, - не хватало сил встать.

Уже одевшийся Ксавьер, оглядел юношу и брезгливо скривился:

– Да, пожалуй, стоит прибраться и сказать Шарло, чтоб нагрел тебе обмыться, - довольно потянулся.
– Жаркая ночка, лисенок, всегда бы так!

И бросил на подоконник золотой:

– Заслужил по высшему тарифу...

У юноши не осталось даже слез: лучше бы он его избил!

***

Это было наваждение, это было почти безумие, но Августин точно знал, что не идти туда снова - он не сможет, хотя предлог был еще более притянутый, чем предыдущий. Корил себя последними словами, что сбежал, что каким-то боком у него вырвались эти невообразимые строчки... Хотя все же нет, за строчки не корил! Он привык жить с душой на распашку. Конечно, в нее могут и плюнуть, но когда сам знаешь, что скрывать тебе нечего, - у других тем более нет повода упрекать, потому что задеть тогда не за что.

Вот такая вот своеобразная философия, и в неровных, еще не выглаженных строфах он просто выразил, - точнее попытался, - то, что видел и чувствовал. Что в том дурного?

Он хотел сказать, что тонкое, с нежными изящными чертами лицо юноши бесспорно красиво по самому строгому канону, но ранит сердце совсем другим - проступающим на каждой из черт отблеском неизбывной печали... И ранит это сочетание вернее острого клинка в опытной руке. Что трагедия всех тайн, сокрытых за печатью его молчания, уже согнула хрупкую фигуру и непосильна для одного! Что его глаза как опрокинутое небо... А дальше язык примерзал к нёбу.

Он много чего хотел сказать, причем из самых светлых чувств и лучших побуждений, но вместо того постыдным образом сбежал... Так оставлять это было нельзя, однако Густо почему-то теперь оттягивал момент встречи, храбро сражаясь с не вовремя нахлынувшим смущением. Перевесил все один железный довод - мальчик болен, и он, судя по всему, один... А что если ему стало хуже?!

Густо помчался по знакомому адресу, готовый с драконом сразиться, а не то что с обнаглевшей прислугой! И с первого взгляда понял, что да, стало, и ничего героического от него не потребовалось вовсе. Не внушающий даже тени доверия малый и его подружка явно нашли себе куда более занимательное занятие, чем забота о юном занедужившем господине, а сам господин...

Юноша опять спал, закутавшись в одеяло так, что открытыми оставались лишь лицо и сжатая кисть - ничего удивительного, ведь погода не радовала привычным теплом, а все ставни были распахнуты настежь и холодный воздух гулял по комнатам. И в свете ясного дня в глаза отчетливо бросалась не бледность даже, а почти трупная синева облепленного влажными прядями лица, почерневшие веки, обметанные растрескавшиеся губы. Поль-Равиль хрипло неровно дышал, изредка вздрагивая в своем забытьи, и это было так непереносимо жутко, что у Густо просто подкосились ноги. В буквальном смысле - молодой человек опустился на колени перед постелью, в которой мальчик, казалось, потерялся, если не утонул совсем, и с трепетом сжал его руку. В ответ - стрелочки ресниц чуть дрогнули, юноша медленно, словно через силу раскрыл глаза и... улыбнулся своей неповторимой нездешней улыбкой.

Августин сам забыл, что людям положено дышать!

– Потерпи, пожалуйста, - сбивчиво забормотал он, даже не слыша, что несет.
– Держись, я сейчас все сделаю... Потерпи, маленький ангел... совсем немножко, я сейчас приведу доктора...

Юноша прерывисто вздохнул, опять в изнеможении опуская веки, но пальцы впились в ладонь до судорожной боли.

– Не надо! Никого не надо... Не ходи.

Это "не ходи" какой-то совсем сумасшедший выверт сознания превратил в "не уходи", и Густо беспомощно замер, цепляясь за его ладонь так, как будто сам он был перепуганным одиноким ребенком и просил о помощи, а не Равиль.