Чтение онлайн

Марек побледнел.

– Даже не шути об этом.

– Слышь, Ковальски! – немедленно донеслось с крыши. – А как у тебя с девушками вообще? А то я чё спросить хотел…

– НЕТ, – отрезал Марек с такой скоростью, что я даже вздрогнул.

– Ну ладно, потом спрошу!

Марек издал звук, который был чем-то средним между стоном и рычанием.

Соловей, который всё это время возился с лошадьми, запрыгнул на козлы и подобрал вожжи.

– Готовы? Или ещё пообщаетесь с воздушной разведкой?

– Трогай, – буркнул Марек. – Пока я не передумал и не оставил его здесь.

– Не оставишь, Ковальски! – жизнерадостно откликнулся Сизый. – Я ж теперь типа ценный кадр! Стратегический ресурс! Глаза и уши команды!

Я высунулся из окна и посмотрел вверх. Сизый сидел на крыше, вцепившись когтистыми пальцами в багажную решётку, и выглядел абсолютно счастливым. Ветер трепал его перья, солнце светило ему в лицо, и он щурился от удовольствия, как кот на тёплом подоконнике.

– Ты там как? Держишься?

– Красота, братан! – он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. – Отсюда вообще всё видно! Вон та тётка с пирожками на нас пялится, у неё такая морда, будто мы ей денег должны. И мужик с телегой. И стражник у ворот, тот вообще спит стоя, я тебе отвечаю. И какой-то хмырь подозрительный в переулке, но он вроде просто ссыт на стену, так что это не считается.

– Спасибо за детальный отчёт. Очень ценная информация.

– Обращайся, Артёмка! – Сизый отдал честь, на этот раз почти правильно. – Воздушная разведка не дремлет! Враг не пройдёт! Ну, или пройдёт, но я его замечу и скажу «эй, смотрите, враг прошёл»!

Марек дёрнулся так резко, что я услышал, как хрустнуло сиденье.

– Голубь… курва! – вырвалось у него, и он высунулся из окна. – Какой он тебе «Артёмка»?! Это наследник Великого Дома! Господин Морн! «Ваша милость», если твоя птичья башка не может запомнить ничего сложнее! Ты ему кто – мамка? Нянька? Собутыльник с детских лет?!

На крыше стало очень тихо.

– Э… – донеслось сверху после паузы. Голос Сизого звучал непривычно тонко. – Ну я это… понял. Понял, Ковальски. Всё, без базара. Перегнул. Бывает.

– Не передо мной извиняйся.

Ещё пауза, на этот раз совсем неловкая.

– Артём… господин Морн… это… сорян. Реально сорян.

Марек втянулся обратно в карету и несколько секунд сидел, тяжело дыша. Потом провёл ладонью по лицу и пробормотал что-то себе под нос – кажется, снова не по-нашему.

– Можно просто «Артём», – сказал я, разряжая обстановку. – Без «господина». Мы вроде как вместе чуть не сдохли, а это даёт определённые привилегии.

– О, ну тогда норм! – голос Сизого мгновенно повеселел, хотя нотка осторожности никуда не делась. – Артём так Артём. Без проблем, бра… Артём. Просто Артём.

Марек закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом открыл, посмотрел в потолок кареты, будто ища там ответы, и снова закрыл.

– До Академии три дня пути, – сказал он тихо, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. – Три дня вот с «этим» на крыше.

– Ты справишься, Ковальски! – жизнерадостно донеслось сверху. – Я в тебя верю!

Марек подскочил, снова высовываясь из окна, и начал говорить что-то про «уши отрежу» и «чучело набью», но Соловей уже щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатилась вперёд. Сверху донёсся восторженный вопль и что-то про «йо-хо-хо, поехали!».

Три дня, подумал я, глядя, как Марек втягивается обратно в карету и начинает массировать виски обеими руками. Три дня в компании бывшего капитана гвардии, его старого сослуживца-выпивохи и полутораметрового голубя-гопника.

Академия, надеюсь, ты к нам готова.

Очередь у ворот растянулась метров на сто и двигалась со скоростью беременной черепахи, которая к тому же решила вздремнуть на полпути. Нервничай не нервничай – быстрее она двигаться не будет. Я это понимал, Марек это понимал, и даже Сизый на крыше это понимал, хотя продолжал ёрзать и вздыхать так громко, будто от этого зависит, как быстро мы доберёмся до города.

Мы торчали в хвосте уже полчаса. Солнце жарило сквозь пыльное стекло кареты, превращая внутренности в подобие походной бани – только без веников, без холодной воды и без голых женщин. Последнее особенно огорчало. Голые женщины определённо улучшили бы ситуацию.

Марек молча потел в своём углу, расстегнув ворот рубахи до середины груди, и обмахивался шляпой с таким выражением лица, будто она лично виновата в его страданиях. Пот стекал по его вискам, оставляя дорожки на пыльной коже, и капитан время от времени утирал лицо рукавом, после чего рукав становился всё темнее, а лицо оставалось таким же мокрым.

За окном кареты проплывала картина, достойная кисти художника-пессимиста. Пыль стояла в воздухе такой густой взвесью, что казалось – её можно резать ножом и продавать на развес. Телеги скрипели, лошади фыркали и мотали головами, отгоняя мух, а люди в очереди переминались с ноги на ногу, вытирали лбы и переругивались вполголоса. Кто-то впереди уронил мешок, и его содержимое – какие-то коричневые корнеплоды – раскатилось по дороге, добавив суматохи. Владелец мешка орал на помощника, помощник огрызался, а очередь терпеливо ждала, пока эти двое закончат свой маленький спектакль.

Я приоткрыл дверцу кареты, надеясь поймать хоть какой-нибудь ветерок, и немедленно об этом пожалел. Снаружи пахло примерно так, как и должно пахнуть в месте, где несколько сотен человек и полсотни лошадей уже час жарятся на солнце. Навоз, пот, чеснок, и поверх всего этого – сладковатый душок гниющих отбросов из придорожной канавы. Букет, одним словом. Для ценителей.

– О, глянь, этот хромает! – прозвучал голос Сизого сверху. – И этот тоже хромает! И вон тот, видишь, без уха! Слышь, Артём, тут что, скидки для инвалидов? Или вступительный экзамен такой – сначала оставь на входе какую-нибудь часть тела?

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Мужик без уха, здоровенный детина с топором на поясе, посмотрел вверх, на источник голоса, и явно прикидывал, как будет выглядеть голубь без головы.

– Это ходоки, – сказал Марек, не открывая глаз. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и можно было подумать, что он спит, если бы не напряжённая складка между бровями. – Те, кто ходит в Мёртвые земли. А оттуда, знаешь ли, редко возвращаются в том же виде, в каком уходили. Кто-то оставляет там ногу, кто-то руку, кто-то – разум.