Чтение онлайн

Роза приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Ваши девочки знают большинство ходоков в этом городе. Знают, кто ненавидит Щербатого. Кто до сих пор не может простить Кривому смерть кого-то из близких. Кому можно доверять, а кто побежит стучать за лишний золотой. Начнём с них. Тихо, без объявлений, без вывесок. Человек приходит в баню, девочка шепчет ему на ухо после того, как он кончил и расслабился, что есть один вариант, если вдруг случится беда. Он рассказывает товарищу, товарищ — своей ватаге. Сарафанное радио.

— А если кто-то проболтается?

— Рано или поздно кто-то обязательно проболтается. Но к тому моменту, когда Кривой и Щербатый сообразят, что происходит, у нас уже будет достаточно людей. Не две тысячи, нет. Но достаточно, чтобы открытая война стала для них слишком дорогим удовольствием.

Роза помолчала, постукивая пальцем по подлокотнику. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены, и где-то внизу, в глубине здания, глухо играла музыка и слышался пьяный смех.

— Допустим, — сказала она наконец. — Допустим, твоя схема с девочками сработает. Но одних обещаний мало. Ходоки — люди практичные, они верят в то, что могут пощупать руками. Им нужно что-то прямо сейчас, а не сказки о том, как им помогут, когда тварь откусит ногу.

— Справедливо. Поэтому у меня есть кое-что ещё.

Я чуть подался вперёд, и Роза невольно подалась тоже. Движение выгодно подчеркнуло и без того упругую грудь в глубоком вырезе платья, и я невольно задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. Она то ли не заметила, то ли сделала вид, что не заметила. С этой женщиной никогда нельзя было знать наверняка — она провоцирует намеренно или действительно настолько увлеклась разговором.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Сейчас было не время отвлекаться.

— У меня есть лавка в Нижнем городе. Пока что мы в основном закупаем ингредиенты у ходоков и варим из них зелья на продажу, но я собираюсь расширять ассортимент. Снаряжение, артефакты попроще, всё, что нужно человеку перед выходом в Мёртвые земли. Моя партнёрша варит такие зелья исцеления, что местные лекари зубами скрипят от зависти. Те, кто вступает в фонд, получают скидку на всё это. Причем ощутимую, а не пару медяков для вида.

— Это съест твою прибыль.

— Съест часть прибыли, — поправил я. — Но это не всё. Я буду лично оценивать их добычу из Мёртвых земель. Мой дар позволяет видеть истинную ценность вещей, так что продавцы меня не обманут. И покупать буду по ценам выше рыночных. Не намного, но достаточно, чтобы ходок почувствовал разницу.

То, что мой дар показывает ещё и скрытые свойства вещей, которые сами ходоки не замечают, Розе знать было необязательно. Даже с переплатой я буду работать в приличный плюс, просто потому что вижу то, чего не видят другие.

— И зачем тебе это? Переплачивать из собственного кармана?

— Система лояльности, — я улыбнулся. — Человек получает выгоду сразу, в тот же день, когда вступил в фонд. Не когда-нибудь потом, не если с ним случится беда, а прямо сейчас. Скидка на зелья, которые он всё равно покупает. Лишний золотой за добычу, которую он всё равно продаёт. Мелочь, но приятная мелочь. А приятные мелочи привязывают людей крепче, чем громкие обещания.

Роза откинулась в кресле, и вырез платья перестал отвлекать. Я заметил, как изменилось выражение её лица. Скептицизм никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое.

— Хитро, — признала она. — Ты не просто собираешь деньги на чёрный день. Ты строишь… — она замялась, подбирая слово.

— Сеть, — подсказал я. — Люди приходят за скидками, остаются ради безопасности, а потом понимают, что уходить уже не хочется. Потому что здесь их ценят. Потому что здесь они не просто мясо для Мёртвых земель, а часть чего-то большего.

— Но рано или поздно Кривой и Щербатый всё равно узнают. И тогда…

— И тогда придётся воевать, — я не стал отрицать очевидное. — Но к тому моменту у нас будет достаточно людей, достаточно денег и достаточно влияния, чтобы выстоять. Открытая война станет для них слишком дорогой. А у меня есть кое-какие мысли насчёт того, как сделать эту войну очень короткой и очень болезненной. Для них, конечно.

Роза смотрела на меня долго, не мигая. Огонь в камине бросал оранжевые отблески на серебро её маски, и глаза её казались почти чёрными в этом свете. Она взвешивала риски, просчитывала варианты, искала подвох — и, похоже, не находила.

— Ты понимаешь, что если мы проиграем, то не отделаемся штрафом или ссылкой? Нас закопают. Обоих. И хорошо, если перед этим не будут резать на куски.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь это сделать?

— А вы? — я посмотрел ей в глаза. — Двенадцать лет в этой норе на краю мира. Двенадцать лет прятаться за маской и делать вид, что для счастья вам хватает управления борделем. Вам не надоело?

Роза молчала долго. Огонь в камине успел просесть и снова разгореться, прежде чем она заговорила.

— Мне было двадцать семь, когда я сюда приехала, — голос её стал тише, глубже. — Обожжённая, сломанная, без гроша за душой. Первый год думала только о том, как выжить. Второй — как не сойти с ума. На третий начала строить то, что имею сейчас. А потом… потом просто ждала. Сама не знала чего.

Она посмотрела на меня, и я впервые увидел её без маски. Не той, серебряной, что скрывала половину лица, а другой — той, за которой она пряталась все эти годы. Уставшая женщина сорока лет, которая слишком долго играла роль сильной и неуязвимой.

— Может, тебя и ждала. Или кого-то вроде тебя. Кого-то достаточно безумного, чтобы предложить что-то подобное. И достаточно упрямого, чтобы довести это дело до конца.

Она протянула руку.

— Партнёры?

Я встал и пожал её ладонь. Хватка была крепкой, сухой, деловой. Никаких игр, никакого флирта. Это было рукопожатие двух людей, которые решили идти в одном направлении.

— Партнёры.

Роза не отпустила мою руку сразу. Держала, глядя мне в глаза.

— Но у меня есть одно условие…

Она разжала пальцы и подошла к небольшому секретеру у стены. Выдвинула ящик, достала шкатулку тёмного дерева, инкрустированную серебром. Открыла.

Внутри лежала миниатюра — портрет молодой женщины с тёмными волосами и мягкой улыбкой.

Я узнал её сразу. Моложе, чем в моих воспоминаниях, почти девочка ещё. Но те же глаза, тот же разворот плеч, та же улыбка, которую я видел так редко.

Мама.

Что-то сжалось у меня в груди. Воспоминания прежнего Артёма всплыли сами собой: мать, читающая ему сказки перед сном, мать, обнимающая его после кошмара, мать у окна кареты, с рукой, прижатой к стеклу в безмолвном прощании. Сильная, красивая женщина, которая почти никогда не показывала слабости. Единственный раз, когда он видел её по-настоящему расстроенной — это когда его увозили из столицы.