Чтение онлайн

— Дифференцированные взносы в зависимости от степени риска.

Роза приподняла бровь.

— Диффе… что?

— Простите, — я чуть улыбнулся. — Если проще: кто ходит на нижние пороги, платит меньше, потому что и калечится там реже. Кто лезет глубже, платит больше, но он и зарабатывает соответственно, так что потянет. Это справедливо: больше рискуешь — больше вкладываешь в общий котёл. А то, что ходоку на рынке обходится в целое состояние, фонду будет стоить в разы дешевле. Вы сами только что это подтвердили, когда назвали себестоимость. Там и кроется главная экономия.

— Допустим. Дальше.

— Дальше — беспроцентные ссуды вместо кабалы. Ходок получает лечение, а потом возвращает долг из будущих заработков. Не переплачивая втрое, не теряя семью, не попадая в петлю, из которой нет выхода. Просто отдаёт то, что взял, и живёт дальше.

Роза постукивала пальцем по подлокотнику, и я видел, что она прикидывает. Не конкретные цифры — она их ещё не знала — а саму возможность. Пытается понять, есть ли в этом смысл, или очередной мечтатель пришёл к ней со своими сказками о лучшем мире.

— Беспроцентно, — повторила она наконец, словно пробуя слово на вкус. — Ты хоть понимаешь, как это звучит в городе, где двадцать пять годовых считаются божеской милостью?

— Прекрасно понимаю. Именно поэтому это сработает.

— У меня уже есть лекарь, — Роза откинулась в кресле. — И каналы поставок артефактов. И помещение. Я и без твоего фонда живу неплохо. Зачем мне во всё это ввязываться?

— Именно поэтому я разговариваю с вами, а не с Кривым. У вас есть всё, что нужно для такого дела, осталось только правильно это использовать.

— Это не ответ на вопрос.

— На днях я пришлю к вам человека с подробными расчётами, он покажет, как всё это выглядит в цифрах. Поверьте, я не стал бы тратить ваше время на пустую болтовню. Модель рабочая, взносов с нескольких сотен ходоков хватит, чтобы покрывать лечение и выплаты. Но вы правы, это всё ещё не ответ на ваш вопрос.

— Тогда отвечай.

— Потому что дело не только в деньгах.

Роза чуть приподняла бровь, приглашая продолжить.

— Кто сейчас контролирует ходоков в этом городе? — я подался вперёд. — Атаманы ватаг, которые грызутся между собой за каждый выгодный маршрут. Кривой и Щербатый, которых ненавидят, но терпят, потому что без их ссуд и лекарей не выжить. Комендант, который сидит у себя в резиденции и спускается в город, только чтобы собрать свою долю. Я ничего не упустил?

— Академия ещё, — Роза пожала плечами. — Но им на город плевать, у них свои дела.

— Именно. И что объединяет всех этих людей?

— Просвети меня.

— Никто из них не владеет настоящей лояльностью. Страхом — да. Зависимостью — да. Привычкой — может быть. Но лояльностью? Той, за которую человек пойдёт в огонь и воду? Нет. Ходоки терпят Кривого, потому что без него сдохнут. Но если завтра появится кто-то другой, кто предложит лучшие условия, они переметнутся и глазом не моргнут.

Роза молчала, но я видел, что она слушает. По-настоящему слушает, а не просто ждёт, пока я закончу.

— А теперь представьте человека, который платит семьям погибших ходоков. Который лечит раненых не в кабалу, а по-честному. Который стоит между ходоком и нищетой, между его детьми и улицей. Как думаете, кому этот ходок будет предан? Атаману, который ведёт его в Мёртвые земли? Или тому, кто защищает его семью, когда он не вернётся?

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Сколько в Сечи ходоков? Полторы тысячи? Две?

— Около двух, если считать с сезонными, — Роза ответила машинально, и по её лицу было видно, что она уже понимает, куда я веду.

— Две тысячи человек, которые каждый день рискуют жизнью. Люди, которые привыкли убивать и умирать. Люди, которым плевать на законы, потому что законы здесь не работают. У каждого из них есть семья, за которую он готов глотку перегрызть. И все они будут знать, что их семьи под защитой фонда.

— Под нашей защитой, — поправила Роза, и голос её стал тихим, задумчивым.

— Под нашей защитой, — согласился я. — Это не просто бизнес, Роза. Это влияние. Армия подчиняется приказам, и её можно перекупить или запугать. А благодарность не перекупишь. Человек, который знает, что ты спас его семью от нищеты и позора, будет стоять за тебя до конца. Не потому что ты ему приказал, а потому что он сам так решил.

Она откинулась в кресле и долго молчала, глядя на огонь в камине. Пламя отражалось в серебре её маски, и я не мог прочитать выражение той половины лица, которая была скрыта.

— Ты вообще понимаешь, во что собираешься ввязаться? — спросила она наконец, и голос её стал жёстче. — Кривой и Щербатый грызутся между собой уже лет пятнадцать. Я слышала, что когда-то они даже пришли сюда вместе, из одного города, чуть ли не друзьями были. А потом вернулись из какого-то похода в Мёртвые земли и что-то не поделили. То ли добычу, то ли бабу, то ли кто-то кого-то бросил подыхать — никто точно не знает. С тех пор и режутся. Делят территорию, переманивают людей, иногда находят друг друга в тёмных переулках.

— А вы?

— А я всё это время была нейтральной стороной. Мои бани — место, куда ходоки могут прийти, не опасаясь получить удар в спину. Напиться до беспамятства, завалить пару девочек в одну кровать, попробовать то, о чём жёнам лучше не знать. А потом, если надо, сесть за один стол и договориться о перемирии. Меня не трогают, потому что я полезна обоим группировкам. Потому что я не лезу в их дела.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — она качнула головой. — То, что ты предлагаешь — это не конкуренция. Это удар по самому ценному, что у них есть. По их кормушке. И знаешь, что произойдёт? Они забудут все свои разногласия и объединятся против нас. А когда эти двое начнут действовать вместе, мало никому не кажется.

Она подалась вперёд, и глаза её блеснули в свете камина.

— И ещё кое-что, о чём ты, похоже, не подумал. Ты — Морн. Ссыльный, опальный, но всё равно сын графа. Тронуть тебя — это привлечь внимание столицы, а им это не нужно. А вот я — никто. Бывшая герцогиня, которая официально мертва. Если завтра мои бани сгорят вместе со мной внутри, кто будет разбираться? Комендант спишет на несчастный случай и быстро поставит на это место своего человека.

— Именно поэтому я не собираюсь бить в лоб.