Чтение онлайн

Я посмотрел на голубя. Тот сидел на корточках у стены и по привычке ковырял когтем щель между камнями, делая вид, что разговор его не касается, хотя перья на загривке стояли торчком, выдавая его с головой.

Куртка висела на крюке у двери. Я подошёл, порылся в кармане и достал небольшой лоскут чёрной ткани с красным черепом, тот самый, что подобрал после бегства Златы.

— Сизый, — я повернулся к нему. — Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Марек напрягся, Данила подался вперёд, а Сизый прищурился и наклонил голову, разглядывая лоскут сначала одним глазом, потом другим, как делают птицы, когда пытаются понять, съедобно это или опасно.

— Ну да… — протянул он. — Было дело. Позавчера какой-то сопляк подбежал ко мне на улице и всучил эту тряпку. А потом стал спрашивать, правда ли я голубь, и почему не летаю, и правда ли что голуби гадят на ходу, и несу ли я яйца… — Сизый помолчал, раздувая ноздри. — Я ему объяснил, куда ему засунуть свои вопросы, а тряпку выкинул в канаву. Думал, реклама какой-то лавки с зельями… а нафига мне ходить к конкурентам?

В комнате стало тихо, и даже пар под потолком, казалось, завис на месте. Марек смотрел на Сизого, и на его лице медленно проступало осознание, что эта пернатая катастрофа ходила по городу с меткой смерти и умудрилась этого не заметить.

— Чё? — спросил настороженно голубь. — Чё вы на меня так смотрите? Чё я опять не так сделал?

— Это метка смерти, Сизый, — сказал я. — Красный череп на чёрном фоне. В Сечи это означает кровную месть. Тебе прислали обещание убить.

То, что произошло дальше, заслуживало отдельного места в учебнике по человеческой, ну или птичьей, психологии. Потому что Сизый за следующие тридцать секунд прошёл все пять стадий принятия неизбежного.

Первым наступило отрицание. Сизый моргнул, потом ещё раз, потом замотал головой так, что с перьев полетели капли.

— Не-не-не, братан, ты чего-то путаешь. Это ж просто тряпка, может это реклама какая-нибудь, лавка с сувенирами, черепа там всякие, кружки, я такие на рынке видел, по медяку штука…

Отрицание продержалось секунд пять и уступило место торгу. Глаза забегали, хохолок нервно дёрнулся.

— Ну или… братан, может он не меня имел в виду? Может это Потапычу? Потапыч же тоже дрался, он здоровый, страшный, может пацан просто перепутал, ну бывает, ну он же маленький, может он не разобрал кому нести… может животных перепутал? Дети же тупые, могут реально голубя с медведем не различить!

Торг не помог, поэтому за ней пришла депрессия. Перья обвисли разом, будто из них выпустили воздух, плечи опустились, и Сизый тихо, почти жалобно выдохнул:

— Блин… ну как так-то… я же ещё так молод…

Я уже подумал, что Сизый каким-то чудом проскочил стадию гнева и вот-вот дойдёт до принятия, но оказалось, что он её не проскочил, а всего лишь потихоньку разгорался. Потому что откуда-то из глубины его птичьей души поднялась волна такого праведного, всепоглощающего бешенства, что он смог удивить даже меня.

— Братан! Нет, ну он серьёзно?! Метку смерти?! Мне?! Сизому?! За что?! За то, что я на арене дрался?! На которую, между прочим, вышел по-честному, по правилам, биту в руки и вперёд?! И полгорода мою фамилию скандировало, если кто забыл! А теперь какой-то родственничек шлёт мне метку за то, что его братишка получил по заслугам?! Это вообще как?! Это где такое видано?! Так теперь что, вообще драться нельзя?! Каждый раз думай, а вдруг у него братик обидчивый?! Тогда давайте арену закроем нахрен, пусть все сидят по домам и в ладушки играют! — он задохнулся от возмущения, хватанул воздух клювом и добавил с такой обидой в голосе, будто это было хуже самой метки: — И даже не лично вручил, а через какого-то сопливого пацана! А я, между прочим, герой арены! Где уважение?!

Я позволил ему выпустить пар, потому что Сизый, которому не дали проораться — это бомба замедленного действия.

— Выговорился? — спросил я, когда голубь замолк, тяжело дыша и ощетинившись так, что напоминал серый колючий шар с клювом.

— Нет! — он рубанул воздух когтистой лапой. — Не выговорился! И не собираюсь! Знаешь что, братан, хватит разговоров, я сейчас пойду и сам с ним разберусь!

Он метнулся в угол, где у стены стояла его бита, схватил её и развернулся к двери с таким видом, будто собирался в одиночку штурмовать целый город.

— Сизый, положи оружие…

— Братан, я просто поговорю с ним! По-мужски! Объясню ситуацию!

— Положи. Биту. На место.

Он замер с битой наперевес, и по его лицу было видно, как героический порыв борется с пониманием, что тон у меня сейчас такой, какой бывает, когда я не шучу. Секунд пять они боролись, потом бита медленно, неохотно опустилась, и Сизый прислонил её обратно к стене с видом существа, у которого отобрали последнюю радость в жизни.

— Этот Туров не пьяный дебошир из Нижнего Города и не студент-переросток, которого можно поставить на место парой подзатыльников. Человек держал собственную ватагу, затем уехал в столицу, а затем устроился на серьезную должность. Такие люди не шлют метки просто так, и лезть к нему напролом будет не геройством, а самоубийством. Я знаю твой характер, Сизый, и прекрасно представляю, что тебе сейчас хочется выбежать на улицу и махать этой битой направо и налево. Но ты этого не сделаешь. Никаких вылазок в город, никаких прогулок без моего ведома. Ты сидишь в Академии и не высовываешь клюв за ворота. И это не просьба, а приказ. Тебе ясно?

Сизый посмотрел на меня, и я с удивлением обнаружил, что за всем этим комком эмоциональности прячется вполне работающий мозг. Пернатый хаос наконец осознал, что мир вокруг него стал чуточку опаснее, чем полчаса назад.

— Ладно, братан, — сказал он тихо. — Я тебя понял…

Я перевёл взгляд на Данилу.

— Продолжай собирать информацию, но аккуратно. Не спрашивай про Турова напрямую, не произноси его имя. Слушай, что говорят другие, запоминай, кто нервничает при его упоминании. Мне нужна картина: где он бывает, с кем виделся, что делал с момента приезда.

Данила кивнул.

— Марек, — я повернулся к капитану. — Мне нужно знать, чем Туров жил, когда был в Сечи. С кем дружил, с кем враждовал, кому дорогу переходил. Люди так просто не уезжают из города, где у них всё налажено, значит что-то случилось, и кто-то об этом помнит. Поговори со старыми ходоками, с теми, кто здесь давно. Мне нужны расклады.

— Понял, наследник.

Я помолчал, перебирая варианты. Степан и его ходоки знали Сечь, но Туров ушёл отсюда восемь лет назад, а память ходоков коротка на тех, кого нет рядом. Комендант не станет разговаривать — его контора предпочитала делать вид, что проблем не существует, и по-своему это была разумная стратегия для человека, управляющего городом на краю Мёртвых земель. Руководство Академии тем более бесполезно.

Оставалась Роза.

Женщина, которая двенадцать лет просидела в этом городе, собирая информацию о каждом, кто хоть чем-то выделялся из толпы. Если Туров когда-то держал ватагу и пользовался таким авторитетом, она не могла о нём не знать. И если она знала, то возникал интересный вопрос: почему не предупредила? Целью Турова был Сизый, моя химера, мой боец, а Роза и пальцем не пошевелила, чтобы меня об этом известить. Значит, играла свою партию, как обычно, и ждала, пока я приду сам.

Ну что ж, не будем разочаровывать даму. Мы в конце концов партнёры, а партнёры должны разговаривать, даже если один из них предпочитает разговаривать только тогда, когда ему это выгодно.