Чтение онлайн

Я сидел под вязом и ровно дышал, пока не услышал хруст сломанной ветки. Открыв глаза, я удивился. Вокруг стояла глубокая ночь, тёмная и звёздная. Выходит я потратил намного больше чем полчаса. А ведь по ощущениям казалось что прошло всего мгновение. Мгновение за которое успело стемнеть.

Слева от меня стоял тёмный силуэт заставивший меня дёрнуться. Я решил что это леший, но нет. Это была всего лишь Злата. В руках она держала шерстяное одеяло и протягивала его мне. Лунный свет падал на русые волосы, заплетённые в косу. Зелёные глаза поблёскивали в темноте как два изумруда.

– Замёрзнешь, – негромко произнесла Злата.

Я взял одеяло и накинул на плечи. Колючая шерсть уколола кожу, но это было чертовски приятно.

– Спасибо.

Злата присела на корень вяза, поджав ноги к груди.

– Бабушка велела присмотреть за тобой, – пояснила Злата нежным голосоком. – Говорит, ты упрямый, как осёл. Будешь сидеть до утра, пока не окоченеешь от холода или не истечёшь кровью.

Сравнение с ослом задело моё самолюбие, хотя доля правды в этом всё же была.

– А где твои родители? – спросил я позабыв про чувство такта.

Нет, ну серьёзно. Если Пелагее далеко за восемьдесят, а её внучке нет и двадцати, то сколько родителям Златы? Сорок или около того? Куда они делись, почему отправили дочку жить в лес со старухой? Посмотрев на Злату я понял что сунул нос куда не следовало, так как её взгляд тут же стал печальным.

– Погибли, – Произнесла она так, будто на хрупких плечах лежала тяжесть всего мира. – Четыре года назад, в весенний паводок. Мы жили в деревне Сосновка, ниже по реке Щуре.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– В тот год вода поднялась на три аршина. Затопило низину, где стояла наша деревня.

Голос Златы оставался ровным, но пальцы теребили косу. Маленький жест, выдававший то, что эти воспоминания до сих пор болезненны для девушки.

– Нас с родителями смыло, – продолжила Злата тише. – Я видела, как они уходят под воду. Как брёвнами подхваченными водой ломает им кости, да и меня крепко переломало…

Лунный свет серебрил её волосы. В зелёных глазах блестел отражённый свет, но слёз не было. Судя по всему Злата давно выплакала их, все до единой.

– Меня выбросило на берег. Думала помру, закрыла глаза, а когда снова открыла, я уже была тут. В избе бабушки. Она выходила меня, откормила, научила травы собирать. С тех пор я тут и живу.

Уголки её губ дрогнули в мягкой улыбке вспомнив Пелагею. Это подтверждало мои мысли о том что ведьма лучше чем хочет казаться. Пусть её недолюбливают сельчане, но Пелагея явно не зло во плоти. Скорее она придерживается серой морали. Может помочь, но в обмен на что-то чертовски весомое. По типу убийства лешего… А, точно. Исцеления лешего, впрочем от этого не легче.

Я глянул на покосившуюся избу в лунном свете. Тусклый огонёк лучины мерцал за мутным окном. Пелагея, сидела за столом и что-то растирала в ступе.

– Спасибо, что рассказала, – произнёс я негромко.

– Спасибо, что выслушал, – откликнулась Злата. – Бабушка не любит, когда я об этом вспоминаю. Говорит, прошлое нужно оставлять позади.

Она поднялась с корня и отряхнула юбку.

– Ложись спать, упрямый осёл, – бросила она с лёгкой улыбкой. – И не опаздывай к завтраку.

– Иа! – Усмехнулся я пародируя осла и плотнее закутался в одеяло.

Злата звонко засмеялась и пошла к избе. Шаги лёгкие, спина прямая, коса покачивалась из стороны в сторону. Одним словом красавица с добрым сердцем.

Я же остался под вязом, укутанный в одеяло. Раны всё ещё ныли и пульсировали слабой болью, но после этого разговора мне стало немного легче. Порой сосредотачиваешься на собственных проблемах и кажется что весь мир против тебя. А потом смотришь по сторонам и понимаешь что другие люди тоже страдают и порой им куда тяжелее чем тебе. В такие моменты становится легче и даже немного стыдно.

Злата ушла, а я остался под вязом. Одеяло пахло травами и чем-то цветочным. Наверное, лавандой, которую сушила Пелагея. Закрыв глаза я увидел улыбку Златы. Мягкую, открытую и добрую. В этом мире она пожалуй единственная девушка которая смотрит на меня без отвращения. Да, раньше смотрела с ужасом, а сейчас всё переменилось. И нет, это не Стокгольмский синдром.

– Красивая. – Прошептал я и сам смутился от таких мыслей.

Натянул одеяло до подбородка и провалился в сон.

Снилось ромашковое поле. Бескрайнее, залитое солнцем, от горизонта до горизонта. Белые цветы покачивались на ветру, а между ними бежала Злата, босая, в белом сарафане. Русая коса металась за спиной. Она смеялась, звонко и заливисто. Я бежал следом и тоже смеялся. Молодой, лёгкий, без груза прожитых лет. Я протянул руку чтобы поймать её и обнять, но тут же очнулся от жесткого пинка по ноге.

Открыв глаза я увидел Пелагею. Она стояла, скрестив руки, и разглядывала меня с брезгливым выражением лица.

– Ты лыбился как идиот, – сообщила она. – Я уж испугалась, что умом тронулся.

Мои щёки тут же обдало жаром. Хорошо, что в предрассветных сумерках румянца не видно.

– Который сейчас час? – пробормотал я, протирая глаза.

– Час, когда нужно умыться и продолжить практику, – отрезала Пелагея. – Ручей за ольшаником. Поторопись.

Она развернулась и зашагала к избе. Нехотя поднявшись я дошел до ручья расположившегося в двадцати шагах за кустами. Неглубокий, прозрачный, с песчаным дном. А вода в нём не просто ледяная, а обжигающе холодная! Я плеснул в лицо и зашипел. Кожу будто огнём опалили. Сон смыло мгновенно вместе с остатками ромашкового поля.

Я умылся, ополоснул шею и руки. Осторожно снял сапог и размотал тряпицу на правой ступне. Ну как, размотал? Пришлось срывать тряпку вместе с кровавой юшкой подсохшей за ночь. Боль неописуемая, но рану нужно было промыть. Ополоснув ногу в ручье я оценил язву. Следов воспаления нет, только сукровица сочится от того что я сорвал повязку.

На плечах картина была куда лучше. Кровь подсохла корочками и хвала богам не приросла к рубахе.

Плеснув пару раз на лицо из ледяного ручья, я вернулся к вязу и замер. У корней стояла глиняная крынка с молоком, а рядом лежал ломоть свежего хлеба, накрытый чистым полотенцем. Хлеб был горячим и ароматным.

Из окна избы выглянула Злата. Она улыбнулась и помахала мне рукой, а после стыдливо скрылась за занавеской. Я махнул в ответ и сел у дерева отломив краюху хлеба. Хрустящий хлеб запивал ледяным молоком и пытался понять откуда молоко посреди леса? Я огляделся по сторонам. Ни коровника, ни загона, ни малейших признаков скотины. Неужто белок доят?

Доев хлеб и допив молоко, я вытер губы тыльной стороной ладони и привалился к вязу спиной. Снял сапоги поставив ступни на землю и жива снова хлынула в позвоночник, наполняя каналы и я попытался направить энергию в левую ногу. Ещё медленнее чем вчера.