Чтение онлайн

– Значит, договорились, – сказал Харлинген, резко подался вперед и облегченно расслабил плечи. – А теперь, как насчет выпивки, которую я обещал? Если вам не нужно спешить…

– С выпивкой повременим, – сказал Мюррей. – У меня важная встреча с гением.

Диди села за руль в ледяном молчании и проехала три квартала, не сказав ни слова. Это было, понимал Мюррей, просто чудо.

– Ты злишься на что-то? – спросил он.

– Нет.

– Что это значит?

– Это значит нет, вот что. И пожалуйста, оставь в покое мои колени. Если замерз, можешь включить отопление. Оно для того и существует.

– Я пытаюсь его включить, – сказал он. – Оно как будто не работает.

– Оно вот где включается.

– Нет, ты не злишься, – спокойно подтвердил Мюррей. – Просто чуть больше, чем возбуждена, и чуть меньше, чем перевозбуждена.

– Не понимаю, как могут приличные люди, – сдавленно заговорила Диди, – вырастить такое мерзкое отродье и не испытывать желания удавить эту дрянь во сне.

– Меган? – спросил Мюррей. – Да, она запросто может пнуть тебя в голень.

– Дорогуша, она не пинала меня в голень, – процедила сквозь зубы Диди. – Вот только послушай. После того как вы ушли, она просто сидела и злобно таращилась на меня. Это было все равно что проснуться и увидеть марсианина в изножье кровати. А потом, когда Дайна умолкла на секунду, чтобы перевести дыхание, эта тварь сказала своим низким, деланым, мерзким голосом: «Я думаю, носить норку в такое раннее время дня вульгарно». Она думает, что это вульгарно! Конечно, когда она уходит утром в свою идиотскую школу, то набрасывает каракулевую накидку! Кем она мнит себя в таком возрасте?

– В том-то и дело, – ответил Мюррей. – В своем возрасте она мнит себя Мэрилин Монро. Или тобой. Господи, неужели можно так раздражаться из-за глупого замечания девчонки, которое она где-то позаимствовала?

– Где позаимствовала?

– О Господи, – вздохнул Мюррей, – откуда мне знать? Предполагаю, у кого-то из тех, кто не может позволить себе норковое манто и завидует.

– Так вот, мне не нужно предполагать. Эта девчонка перенимает свои замечания у своей учительницы. У этой холодной красавицы. Из-за которой ты встал как вкопанный, войдя в комнату.

Мюррей пожал плечами.

– Не стану лгать. Я питаю роковую слабость к красивым лодыжкам.

– О, дорогой, у нее красивые не только лодыжки. У нее красиво все остальное до последнего волоска на голове. И не делай удивленное лицо, будто не знаешь этого. Всякий раз, когда мужчина делает такое лицо, услышав мои слова о красивой женщине, я вижу его насквозь.

– Диди, – спросил Мюррей, – ты стерва?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Я?

– Да, ты?

Диди впечатляюще покачала головой.

– Ну, это оскорбительно, – заговорила она. – Обидно до глубины души. Я думаю только о твоем благе…

– Ну разумеется!

– Да, о твоем благе, а ты говоришь такие вещи. Мюррей, послушай меня. Я знаю подобных девиц. Они могут выглядеть великолепно, как торт со взбитыми сливками, но когда приблизишься к ним, обнаружишь, что это просто сахар и картон, как на рекламе в магазинной витрине. Поверь моей женской интуиции, дорогой, и держись от таких подальше. В душе у них ничего нет ни для кого из мужчин. Мюррей, это я говорю всерьез.

– Кого волнует, всерьез или нет? – отозвался он. – И смотри, пожалуйста, куда едешь!

Диди улыбнулась:

– О! Кто теперь чуть больше, чем возбужден?

Бруно Манфреди, готовясь отчитаться, никуда не торопился. Он давным-давно разработал ритуал приготовления – очень похожий на то, как медсестра раскладывает инструменты перед операцией, – в ответ на агрессивное раздражение Фрэнка Конми во время совещаний. Фрэнк сидел, покусывая усы и барабаня пальцами по столу, лицо его шло пятнами от сдерживаемой ярости, пока Бруно торжественно раскрывал свою кожаную папку, доставал из нее страницы отчета, клал их рядом с папкой, извлекая из нее фотографии и фотокопии, клал их рядом с отчетом, повторял этот процесс с газетными вырезками и другими материалами, клал их рядом с фотографиями, а затем с видом человека, завершившего утомительную работу, застегивал молнию папки и клал ее на пол рядом со своим стулом.

Это был только первый шаг. Затем начинались поиски в карманах пиджака, пока не находился и присоединялся к ряду на столе маленький черный блокнот. За ним следовали пачка сигарет, зажигалка, пакетик жевательной резинки, карандаш, шариковая авторучка и очечник. К этому времени лицо Фрэнка обычно становилось багровым.

Роскошные, в массивной оправе очки эффектно завершали представление. Бруно почти нежно доставал их из очечника, поднимал к свету для осмотра, дышал на линзы, протирал их и наконец надевал с видом глубокого удовлетворения, что становилось для Фрэнка последней соломинкой.

– Ну, теперь мы готовы, мистер Манфреди? – рычал он, и от этого громкого, звучного баритона новенькие стенографистки цепенели за столами.

Фрэнк пришел к выводу, что ускорить ритуал невозможно. Любая попытка это сделать, казалось, портила обычно превосходную память Бруно, заставляла его беспомощно, с жалкими, долгими извинениями рыться в бумагах и вдвойне удлиняла время изложения дела.

– Я, конечно, знаю, почему он так поступает, – пожаловался однажды Фрэнк Мюррею после особенно мучительного совещания. – А если был несколько суров с ним поначалу, то лишь потому, что люблю, когда человек садится, излагает свое дело и уходит. Но теперь он утвердил свою манеру, так что с этим ничего не поделаешь. – И после унылого размышления добавил: – Знаешь, мне даже не верится, что этому помешанному сукину сыну нужны очки.

Проблема заключалась в том, что к тому времени, когда Фрэнк умер, то, что началось как способ вывести его из терпения, стало укоренившейся привычкой. Глядя, как Бруно аккуратно раскладывает на столе материалы в обычный ряд, Мюррей ощутил томительное сочувствие всему, что испытывал Фрэнк в подобных случаях. Но более разумный, чем Фрэнк, он дождался окончания ритуала, потом выждал еще минуту и наконец мягко спросил:

– Где Лу? Он должен быть здесь вместе с тобой, так ведь?

– Сейчас он разбирается по делу с грузовиками. Знаешь, этот Доусон думает, что его водители расхищают грузы, которые перевозят. – Бруно снял обертку с кусочка жвачки и отправил его в рот. Потом зажег сигарету и с наслаждением затянулся, челюсть его продолжала мерно двигаться. – По поводу этих досье. Он разговаривал с архивистом, но пока никакого результата. Сказать почему – не может. Думает, что, возможно, начались строгости из-за Уайкоффа.

– Возможно. – Мюррей указал подбородком на обилие бумаг на столе. – Кто помогал тебе собрать все это? Ты работал не один, так ведь?

– Черт возьми, ты становишься хуже, чем Фрэнк, – возмущенно заявил Бруно. – Наш новичок, Риго, проверил несколько нитей, которые я дал ему, но беготней занимался я сам. Хочешь взглянуть на мои ботинки?

Мюррей отклонил это предложение.

– К чему все сводится?

– Относительно Миллера? Не знаю. Взять его с поличным не удалось. То ли он исправился, то ли организовал самое лучшее прикрытие, какое только возможно. Но есть кое-какие сведения, которые могут оказаться интересными. Давай я пробегусь по ним, а ты посмотришь сам.

– Именно пробегись, – с нажимом на второе слово сказал Мюррей. – Не ползай.

– Конечно, торопыга. – Бруно сунулся в свои бумаги. – Вот копия его свидетельства о рождении. Родился в Нью-Йорке в девятьсот пятнадцатом году. Вот протокол школьного делопроизводства и некоторые сведения из ежегодника, когда он окончил школу. Отличные отметки по математике – начинают проявляться задатки букмекера, – игрок теннисной команды, участник драмкружка.

Мюррею пришло на ум, что Арнольд Ландин почему-то поразительно тянет к тем, кто интересуется драмкружками. Поймал себя на мысли о Рут и раздраженно отогнал ее.