Чтение онлайн

«Большой день окончился победой, необходимость экстренных мер отодвинуты дезорганизацией, буду писать. Ефимов».

«Ваше превосходительство,

глубокоуважаемый Владимир Феодорович!

С чувством самой искренней признательности и глубокого нравственного удовлетворения я прочитал Ваши официальное и частное письма. При таком добром отношении с Вашей стороны, конечно, легче будет нести то нелегкое, но зато столь лестное для меня бремя, которое уже вполне возложено на меня состоявшимся избранием.

Как человек верующий, я надеюсь, что Бог поможет мне принести родной школе ту пользу, какую я всем сердцем желаю принести ей своей деятельностью, в меру своих сил. Будем думать, что, хотя не без борьбы, но нам удастся направить жизнь академии на правильный и спокойный путь. Для меня лично, а вместе с тем и для всего Совета, я считаю очень полезным вступление в его состав такого умного, энергичного и преданного интересам академии лица, как Н. К. Смирнов.

Что касается Ваших слов по поводу применения 3-го пункта, то я вполне разделяю Вашу мысль о необходимости осторожного его применения, в чем вполне солидарен с нами и Е. Н. Последний, конечно, доложит Вам обстоятельно о том, что говорилось на конференции, о всех обнаружившихся на ней и впоследствии настроениях в педагогической среде. Ваша депеша Пичете получена была, как слышно, с большим опозданием, во всяком случае после конференции, но, по словам Е. Н., оказала, по-видимому, должный эффект. Если выступления отрицательного характера имели место на конференции, то сегодня авторы этих выступлений (Пичета и Кислицын) как будто притихли. Ближайшее будущее покажет, действительно ли это так, и тогда мы увидим, как нам действовать.

Вопрос об удовлетворении Кадужинского я поставил на обсуждение в ближайшем заседании Совета, и почти уверен, что он разрешится в желательном для Вас смысле.

Завтра академия не учится, справляет свой храмовой праздник Александра Невского.

Вчера от смотрителя В. А. Кемпе и фельдшера Минакова я выслушал горячую благодарность совету за крупное увеличение их содержания, но пока так высказались только эти двое, а как относятся к прибавкам некоторые другие – еще неизвестно.

До сих пор желанного циркуляра от министерства еще не поступало.

Очень прочувственное благодарственное письмо я получил еще от П. П. Петрова по поводу решения совета повесить его портрет в товарном кабинете и избрание его в почетные члены Общества любителей коммерческих знаний.

Вот пока все, о чем я имею довести до Вашего сведения. О дальнейшем ходе событий мы вместе с директором будем стараться осведомлять Вас возможно полнее, зная Ваш горячий интерес к академии.

Да хранит Вас Промысл Божий.

Глубокоуважающий и всецело преданный Вам

«Директору Императорской Московской практической академии коммерческих наук.

Сегодня в день торжественного акта и праздника академии я невольно переношусь всеми своими мыслями в дорогую мне академию сожалею что уже третий год не могу быть с Вами в этот день от души шлю совету академии, Вам и всему педагогическому персоналу служащим и воспитанникам мой искренний привет и пожелания всем здоровья, сил, бодрости, необходимой в настоящее тяжелое время, переживаемое Россией, когда все должны жить в полнейшем единении друг с другом с одной мечтой принести посильную помощь нашей великой Родине в борьбе с дерзким врагом, а эту пользу можно принести только строго относясь к себе и исполняя лежащий на нем долг. Дай же Бог академии идти твердо по своему пути и своей общей дружной работой внести свою лепту на то, о чем мечтает каждый русский на окончательную полную победу над нашим врагом.

«м. Койданово. Генералу Джунковскому.

Бесконечно сожалею о Вашем отсутствии в день своего праздника академическая семья глубоко благодарит своего дорогого попечителя за привет и поздравления и шлет ему самые горячие пожелания здоровья и сил на радость академии и благо родины.

Председатель совета Долгов,

«Ваше превосходительство,

глубокоуважаемый Владимир Феодорович!

Наш годичный праздник 17 декабря прошел очень хорошо, о чем Е. Н. Ефимов вероятно, уже доложил Вам.

Все было выполнено по обычной программе. Открыв собрание, я обратился с несколькими словами к ученикам. Поздравив их с праздником, я высказал надежду, что, сознавая необходимость образования, они прилагают и будут прилагать все силы к усвоению преподаваемых им знаний, которые в будущем облегчат им достижение тех несомненных благ для них самих и для родины, которые даются только наукой и просвещением. Поблагодарив родителей и всех собравшихся за их участие в праздновании 106-й годовщины академии, я высказал сожаление об отсутствии на празднике г. попечителя академии, которого святой долг защиты родины лишил возможности лично присутствовать на нем. Но как никогда не забывающий академии, всегда чутко отзывающийся на все выдающиеся моменты ее жизни – говорил я – он и на этот раз, среди тяжелых условий военной обстановки, вспомнил об академии, прислав ей приветствие. Огласив таковое через директора, я предложил послать вам ответное приветствие. То и другое было принято особенно горячо: долго пришлось ждать, пока кончатся аплодисменты, чтобы упомянуть о тяжелых утратах, понесенных академией за текущий год, в лице незабвенного председателя совета В. Г. Сапожникова и бывшего директора академии А. С. Алексеева, а также 6 павших в боях и умерших от ран бывших ее воспитанников.

Затем мною было обращено внимание собравшихся на исполнившееся в этом году 25-летие службы в академии о. протоиерея Диомидова и преподавателя немецкого языка Э. Ф. Мейера [337] . Приветствуя их от имени совета и благодаря за понесенный ими на пользу нашей школы тяжелый и ответственный труд, я просил присоединиться к этому приветствию и всех собравшихся.

Должен прибавить, что мною получено было составленное в очень сердечных и теплых выражениях по адресу академии письмо от Реформатского. Я не счел себя в праве не огласить такого письма, должен сказать, что судя по тому, как горячо было принять это приветствие, симпатии учеников к только что ушедшему директору еще очень сильны, о чем я и сообщил ему в своем ответном письме.

По обычаю, розданы были ученикам наградные книги и, в заключение, пропеты гимны национальных и союзных держав.

4 декабря был устроен учениками старших классов под руководством П. И. Шелкова концерт в пользу недостаточных их товарищей и академического лазарета. Концерт был очень удачный как в отношении исполнителей, так и по своим материальным результатам – отчислилось более 2000 руб.

О событиях в педагогической среде Вам лучше всего доложит Евгений Николаевич. Теперь он чувствует себя много бодрее и увереннее в возможности упорядочить дело с этой стороны. Произнесенная им на акте речь о значении коммерческого образования была очень интересна по содержанию и по форме и вызвала большие похвалы со стороны присутствовавших.

Пользуясь случаем, от души поздравить Вас с праздником и наступающим Новым годом и пожелать Вам от всего сердца полного здоровья и всякого утешения.

Глубокоуважающий и всецело преданный Вам

«г. Москва. 24 декабря 1916 г.

Глубокоуважаемый Владимир Федорович.

Первая половина учебного года закончилась. 17-го декабря состоялся акт и прошел благополучно. Директорская речь меня очень заботила, так как мне приходилось говорить о том времени в жизни академии, участником которого я не был, с другой стороны – говорить перед аудиторией, которой я не знал и часть которой, заведомо для меня, враждебно была настроена. Но и речь прошла благополучно, судя по многим данным: в совете, между прочим, высказано было настойчивое пожелание, чтобы она была напечатана в будущем отчете.

Мне вообще представляется, что директорская речь 17-го декабря должна иметь не столько отчетный, сколько идейный характер, и даже отчетные данные должны бы освещаться не с точки зрения статистической, а с точки зрения задач, поставленных школе временем. Вот почему большую часть своей речи я посвятил истории коммерческого образования в России, указанию о месте в этой истории академии, о значении даты 17-го декабря, которой впервые была признана общественная инициатива, а ей-то и обязано отечественное коммерческое образование своим расцветом, как под влиянием условий русской действительности коммерческая школа сделалась по преимуществу общеобразовательной и специальная задача ее коммерческого образования осталась не выполненной, а между тем эта задача приобретает теперь характер национальной потребности – победа на фронте обязывает коммерческого образование и академии одержать другую победу – над экономической зависимостью, освобождение от которой невозможно без коммерческого образования. В этом отношении моя речь счастливо совпала о Вашей приветственной телеграммой. Считаю своим долгом дать Вам отчет о своей речи, потому что директорская речь, полагаю, очень ответственный момент в жизни академии, затрагивающий ее руководящие органы. А моя мечта, позвольте мне сознаться, – чтобы академия, старейшая в России коммерческая школа, сделалась бы оплодотворяющим идейно началом по отношению к среднему коммерческому образованию нашей родины, и чтобы потому речи директора академии ждали бы не только в академии, но и за ее стенами.

Что касается внутренних отношений, то с момента моего последнего к вам письма от 21-го ноября не произошло ничего выдающегося. Выпады, инсинуации, клевета – все продолжается по-прежнему, но их личный безыдейный характер стал еще очевиднее. Вот почему у меня родилось полное спокойствие и уверенность за будущий исход – приходится бороться лишь с отвращением, вызываемым постоянным соприкосновением с моральной грязью определенной, очень небольшой кучки.

Из событий учебной жизни позвольте отметить последнее постановление педагогического комитета об увольнении трех учеников VII и VIII классов в виду их исключительно небрежного отношения к своим занятиям, оказывавшего деморализующее влияние на классы. Один из них (Беликов) за все полугодие в школе появился чуть ли не один только раз. Мои приглашения родителей оставались без ответа, так что школа здесь по всем данным служила средством уклонения от воинской повинности. Таким же средством была академия и для другого ученика (Давыдова), очень богатого армянина, совершенно определившегося типа золотой молодежи, в котелке разгуливавшего по Кузнецкому мосту, устраивавшего базары, завсегдатая «Летучей мыши», но редко появлявшегося в школе, но без тетрадей, без книг, и, конечно, без сделанных уроков. Третий ученик (Шерер) – швейцарский подданный, не выдержавший передержки и переведенный с обязательством усиленно заниматься, ничего не делал, так что остался не аттестованным по ряду предметов. По отношению ко всем трем была пройдена вся гамма предупреждений, бесед, увещеваний, вызова родителей, впрочем не являвшихся. Четвертый, которому угрожала такая же опасность, вовремя взялся за дело, так что педагогический комитет сохранил его в школе.

Постановления педагогического комитета, как поворот от прежней традиционной дряблости в сторону требовательности, произвел благоприятное впечатление и в среде педагогов, и в совете. К сожалению, последующее поведение некоторых педагогов было крайне двусмысленное, значительно ослабившее принятую меру. Ученики, хорошо понимая справедливость ее, естественно встревожились. Воспитатель (Грунер) вместо того, чтобы поддержать незыблемость решения педагогического комитета поддержал их ложно понятое чувство товарищества и направил их ко мне с просьбой перерешить постановление. В беседе с ними (VIII и два VII-х класса in corpore [338] ), длившейся целый час, я констатировал точную их осведомленность, кто и что говорил в педагогическом комитете. А Казаков, голосовавший за увольнение, обещал им свое содействие и к благоприятному пересмотру постановления так же, как и некоторые другие преподаватели. Я отказал в постановке вопроса на новое обсуждение педагогического комитета. Так как постановление об увольнении восходит на рассмотрение совета, то ученики в день акта обратились со своей просьбой к С. М. Долгову и В. В. Усачеву. После акта состоялось частное совещание совета, единогласно примкнувшего к постановлению педагогического комитета. Ненормальность этого инцидента с точки зрения школьного порядка, авторитета органов и их соотношения, глубоко печальна. Беседа моя с учениками имела широкий принципиальный характер и протекала безукоризненно мирно и корректно. Надеюсь, если не будет стимулов извне, инцидент совершенно будет исчерпан.

На днях состоялся высочайший приказ о моем утверждении в должности директора. На второй день Рождества я собираюсь в Петроград, чтобы побывать в Москве, пробуду там до 30-го. Порядок отпусков директора не предусмотрен ни уставом, ни практикой академии. Вот почему я, чтобы не беспокоить Вас, ввиду краткосрочности моего отсутствия из Москвы, ограничился разрешением С. М. Долгова.

Вчера я навещал А. А. Княжевича. Над этой милой семьей нависла тяжелая туча. А. А. уже шесть недель в постели с очень высокой температурой – очевидно, туберкулезный процесс развивается очень быстро, и это как раз тогда, когда наступает момент проводов Димы в Пажеский корпус. Отпечаток большого горя лежит на всем и, в особенности, на лице Лидии Павловны.

Позвольте мне поздравить Вас с наступающим праздником и пожелать Вам всякого благополучия.

Глубоко уважающий Вас и искренно преданный Вам

«Воспитанники Академии заготовили рождественские подарки воинам и просят препроводить их Вашему Превосходительству соблаговолите дать указания. Ефимов».

«Сегодня роздал стрелкам вверенной мне дивизии подарки, полученные мною от академии. Не нахожу слов благодарить Вас и всех участвовавших в сборе подарков и учеников академии от себя и моих сибирских стрелков за дорогое оказанное ими внимание. Чудные подарки доставили стрелкам огромную радость, придали им еще больше бодрости, – для меня же раздача подарков от воспитанников родной академии был днем праздника.

«г. Москва. 8 января 1917 г.

Глубокоуважаемый Владимир Феодорович!

Позвольте принести Вам поздравление с Новым Годом и искренно пожелать Вам всякого благополучия. Я был очень огорчен, узнав, что Ваш приезд в Москву и Петроград совпал с моим отъездом из этих городов, и я потерял таким образом возможность повидаться с Вами. Своей поездкой в Петроград я в общем доволен. Пробыл там три дня и все их провел в министерстве. Приняли меня как будто радушно, всех, кого нужно, повидал и намеченные вопросы выяснил. Прежде всего побывал у Лагорио – очень любезный человек, но интересующийся школой, по моему впечатлению, больше по должности.

По существу. Отношение его к академии я бы назвал иронически-почтительным: почтительность всецело относится к Вам, как ее попечителю; мягкая же ирония – к порядкам школы. С них он и начал свое слово. Я не посвящал его в status quo и ограничивался лишь самыми общими положениями и штрихами. Но чувствовалось его большая осведомленность и даже фактического свойства.

Со своей стороны, я больше старался держаться в плоскости задач и принципов коммерческого и профессионального образования вообще. При прощании он просил меня рассчитывать на поддержку учебного отдела, хотя в беседе я не дал ему достаточного материала для суждения о своих конкретных планах.

Иной характер имел визит к начальнику отделения Михайлову [339] . Это желчный, обиженный чиновник, в день моего посещения страдавший к тому же ишиасом. Но очень интересный человек. Это он вместе с Витте начал насаждать в России коммерческое образование, так что история последнего не только прошла на его глазах, но он был ее активным участником.

Встретил он меня сухо вопросом – по какому делу я явился в министерство. Но мало-помалу беседа приняла оживленный, принципиальный характер на тему о кризисе, переживаемом коммерческим образованием, и его перспективах и путях его реформирования. Михайлов оживился и с увлечением поддерживал разговор. Визит мой к нему длился 3 1/2 часа. С ним-то я подробно выяснил и вопросы, меня интересовавшие.

Первый вопрос о технике назначения и увольнения преподавателей. Я хорошо представлял ее себе по законоположениям и уставу академии, но мне хотелось узнать, как она отражается в министерских канцеляриях, и какова возможная роль министерства в деле обновления педагогического персонала. Михайлов отнесся очень сочувственно к этой задаче и потому очень охотно делился своими соображениями и практикой. Назначение и увольнение преподавателей (штатных) совершается журнальным постановлением совета академии, утверждаемым попечителем. Прибегать к 3-му пункту нет никакой надобности, за исключением специфических случаев. Права попечителя, таким образом, в этом отношении равны правам главноуправляющего и министра, и его компетенция распространяется на все классы должностей. Отсюда жалобы на соответствующее постановление совета, утвержденное попечителем, возможны лишь в Сенат и то с формальной стороны.

Впрочем, Михайлов оговорился, что они принимают жалобы даже на своего министра, в отношении же академии министерство может просить только о сообщении мотивов постановления совета, но оно не властно над ним, если оно состоялось в порядке, предусмотренном уставом академии.

Он привел курьезный случай увольнения преподавателя по прошению, хотя им не было подано такового. На жалобу в Сенат учебный отдел ответил, что прошение было словесное, но если жалобщик предпочитает быть уволенным без прошения, то со стороны учебного отдела «не встретится препятствий». Выслужившие пенсии могут быть отчислены за выслугой лет. Наконец, возможно причисление к министерству путем сношений попечителя с управляющим учебным отделом. Но увольнению желательно, как я и имел в виду, чтобы предшествовало предложение о подаче прошения об отставке.

Второй вопрос – отношение министерства к предположенному изменению в преподавании немецкого языка. Министерство, как я заключил из беседы с Михайловым, утвердит как факультативность, так и сокращение числа часов. Но лично он склоняется к последнему – в этом отношении он высказал как раз те соображения и положения, какие были приведены на общем собрании Общества любителей коммерческих знаний.

Третий вопрос – о капитале имени Зосимы (на преподавание ново-греческого языка), возбужденный мною в заседании совета академии. Михайлов рекомендовал, в виду отсутствия положения о капитале Зосимы, составить такое положение, а они его утвердят, и внести в него пункт о расходовании сумм, остающихся за покрытием расходов по преподаванию новогреч. яз.

Наконец, четвертый существенный вопрос – прибавке персоналу академии по закону 22 октября 1916 г. По этому вопросу, по указанию Михайлова я беседовал с Фехнером, которому поручено ведение этого дела. От него я узнал, что общее направление работы комиссии (Кузьминского, по газетам получившего 2-x месячный отпуск) – возможное сокращение выдач. И первый акт комиссии – сокращение просимого аванса на 300 000. Распределять аванс (300 000) будет не учебный отдел, а комиссия Кузьминского. В виду этого Фехнер выразил большое сомнение, получит ли академия ассигновку, как богатое учебное заведение. Фехнер имел в виду поставить академию и некоторые аналогичные учебные заведения на обсуждение комиссии в первую очередь руководствуясь соображением «если пройдут такие киты, то за другие школы беспокоиться нечего». Мои доводы не произвели на него впечатления, и чувствовалось, что его положение в комиссии Кузьминского не авторитетно.

В виду этого я и позволил себе просить Вас о содействии. Но к сожалению, как узнал потом, и моя телеграмма разошлась с Вами. Я переждал с нею дня два, рассчитывая, что Вы на пути к месту своего служения, между тем, оказалось, что в это время Вы были в Петрограде».

Беспокоюсь, доходят ли до Вас мои письма? Позвольте засвидетельствовать Вам свое глубокое уважение и искреннюю преданность.

P. S. Сегодня неожиданно умер преподаватель немецкого яз. А. Ф. Грунер.

«Глубокоуважаемый Евгений Николаевич,

Благодарю Вас за Ваши письма и уведомление о сомнении насчет прибавки. Я тотчас телеграфировал товарищу министра финансов Кузьминскому, прося его содействия. Прилагаю Вам при сем прошение Давыдовой, прошу Вас разобраться в нем и обдумать положение. Может быть, после такого серьезного урока он изменится. Не зная подробностей, не считаю себя возможным просить, прошу только вникнуть в дело с разных сторон. Сегодня моя дивизия переходит на новое место.

Адрес для писем: 149-я запасная полевая почтовая контора, для депеш 2-ое телеграфное полевое отделение.

Шлю Вам самый сердечный привет к Новому году, сожалею, что не видал Вас, когда приезжал в Москву встречать тело брата.

Душевно преданный Вам и уважающий

«21 января 1917 г. № 145

Глубокоуважаемый Евгений Николаевич!

Благодарю Вас сердечно за Ваше любезное письмо от 8 января и за привет к Новому году. С большим интересом я прочел Ваше описание Вашей поездки в Петроград и очень доволен ее результатами. Это очень хорошо, что Вам удалось съездить, познакомиться со всеми, а главное с Михайловым.

Лагорио Вы отлично определили, это тип чиновника, и потому затронуть его школой более чем трудно. Отлично, что Вам удалось выяснить вопрос об увольнении преподавателей и относительно немецкого языка, относительно капитала Зосимы, придется значит, пойти обычным путем. Очень меня беспокоит вопрос о прибавках – я телеграфировал Кузьминскому и имею сведение, что он близко к сердцу принял мою депешу и хотел мне написать, это мне сообщила моя сестра, которая виделась с ним. Кузьминский ей сказал, что постарается, насколько возможно удовлетворить мое ходатайство, но это очень трудно и за полный результат он не ручается, но сделает все возможное. Неутешительно, но лучше чем отказ.

Вот судьба – мы собираемся сокращать уроки немецкого языка, и вот бедный Грунер уже освободил свои 32 урока. Не знаю, семейный ли он, сообщите мне, пожалуйста, а также и адрес вдовы, если таковая есть.

Благодарю за присланный отчет за минувший год. Я просмотрел его с интересом. Наибольший % пропущенных уроков по русскому языку: Никуленко [340] 14 % и Каллаш [341] 31 % – это печально. Получил я и ведомость сумм на ноябрь и отчет по успехам младшего возраста за вторую четверть 1916-17 учебного года, и обратил внимание на неуспешность I С и IV А.

Сейчас моя дивизия на позиции и на очень серьезной, т. ч. приходится быть не особенно покойным. К тому же замучили морозы, просто беда, упорно стоят. Пишите по-прежнему или на Петроград или 149-я полевая почтовая контора. А для депеш – 2-е полевое телеграфное отделение.

Шлю Вам привет и Сергею Михайловичу.

Душевно преданный Вам

«г. Москва. 6-го февраля 1917 г.

Глубокоуважаемый Владимир Феодорович!

Очень извиняюсь, что так долго не отвечал на Ваши письма от 11-го и 21-го января с.г. Единственная причина – недостаток времени и масса хлопот, не позволяющих сосредоточиться на письме.

Я очень благодарен Вам за присланное ходатайство Давыдовой – оно очень интересно для характеристики установившихся школьных нравов академии. С этим делом мне пришлось выдержать большой натиск и притом с самых разнообразных и неожиданных сторон: со стороны воспитателя, трех классов учеников, некоторых преподавателей, наконец, священника. Во время панихиды, устроенной старшими воспитанниками у тела покойного Грунера, в присутствии воспитанников он сказал речь, в которой критиковал постановление педагогического комитета, называл его жестоким, нарушающим добрые нравы академии, раскрывая многие моменты заседания, составляющие обычно его тайну. Кстати сказать, о. Диомидов сам подал голос за увольнение Давыдова, выступление священника даже на учеников-товарищей Давыдова произвело отрицательное впечатление, и они не повторяли своего ходатайства.

Мотивы увольнения Давыдова я подробно излагал в одном из предыдущих писем; я и педагогический комитет по отношению к нему сделали абсолютно все, чтобы предотвратить такую меру, как увольнение. Но он, как и два других, цинично относились ко всем предупреждениям. При таких условиях оставлять их в школе значило бы ставить крест над всеми попытками поднять работоспособность учеников. И я глубоко признателен Вам, что Вы не настаиваете на пересмотре состоявшегося постановления.

Был ли я невнимателен к Давыдовой, Вы можете судить по тому, что в то самое время, как она писала Вам свою жалобу, я устраивал и уже устроил ее сына в 7-й же класс другого коммерческого училища. Круглый, окружной инспектор, только благодаря моей личной просьбе дал разрешение на прием Давыдова в училище Горбачева [342] в Москве. И г-жа Давыдова, зная это, писала Вам. Теперь этот вопрос ликвидирован: Давыдов взял документы и поступил к Горбачеву, где, надеюсь, после полученного урока будет учиться.

Каллаш – очень небрежный и неаккуратный преподаватель. В этом году он, все удивляются, сравнительно очень мало пропускал, но очень жалуется, что классы плохо работают, забывая, что пропустив треть уроков в прошлом году, он хочет жать там, где не сеял. При случае я ему это скажу. Никуленко, по крайней мере в этом году, аккуратен, но преподаватель серый. Вообще состав очень и очень слабый – здесь, по-моему, и объяснение слабой успешности учеников, так как последние производят на меня вполне благоприятное впечатление, значительно лучшее, чем в других училищах. Приложить бы к нему хорошие руки. Только теперь после смерти открылось со всей полнотой отрицательное влияние на учеников Грунера, а, впрочем, de mortuis aut bena aut [343] .

В конце января я получил из учебного отдела требование о дополнительных сведениях бюджетного характера, выходящие за пределы его первоначального циркуляра. Эти сведения я уже отправил и воспользовался случаем, чтобы на основании цифровых данных рассеять неправильное преувеличенное представление об обеспеченности академии. Очевидно, решение вопроса о прибавках затягивается. В связи с этим позвольте мне рассказать интересное событие в академии.

После Рождества занятия начались при очень хорошей атмосфере в учительской. Она не понравилась определенной кучке, которая и задалась целью ее разрушить. И вот в учительской появляется анонимный лист, извещающий о «собрании, которое состоится 27-го янв. в 7 часов вечера в академии по вопросу о материальном положении в связи с неполучением министерской прибавки». Я знал, что это дело затеяли Пичета, Кислицын, Казаков, Арабаджи, но никто не обратился ко мне за разрешением. Лицам же, предлагавшим вопрос: «а директор знает?» – они отвечали – это с его разрешения и, ссылаясь на разрешение, данное мною 18-го ноября по вопросу «о выяснении своего отношения к полученной прибавке», потерявшему всякий смысл, так как все прибавку приняли.

Лист быстро стал покрываться надписями. Я обратился к Казакову с вопросом, не он ли инициатор собрания, т. к. он – инспектор и его подпись на листе. Он категорически отверг это и подчеркнул, что считает собрание бесцельным, так как все осведомлены о ходе дела и Вашем в нем участии. Тот же вопрос я предложил Кислицыну, так как он передал лист для сбора подписей лицу, обычно делающему это по поручению директора. Он ответил, что не он инициатор (хотя заголовок листа написан им), лист же просил его передать Пичета.

Дальнейшие расспросы я прекратил и ждал дня собрания 27-го. Когда собрались, я пошел к ним, застал небольшое собрание (многих отпугнул слух о его неразрешенности), человек 14, в полном молчании. Я молча занял председательское место и сказал буквально следующее: «Я очень извиняюсь, господа, что я незванным пришел в ваше собрание, но я должен был это сделать, так как многие, я знаю, введены в заблуждение, будто это собрание мною разрешено. Между тем я сам узнал о нем из анонимного листа, положенного в учительской, инициаторы собрания не сочли нужным даже осведомить меня о нем. И я их не знаю. Я обратился к А. В. Казакову, как к своему помощнику, подпись которого стояла на листе, – не он ли инициатор? Но он категорически ответил отрицанием и добавил, что считает собрание бесцельным и оскорбительным по форме. Я обратился к Н. Ю. Кислицыну, но он сослался на В. И. Пичету. Мне стало ясно, что, если я пойду путем таких расспросов, то я пойду путем розыска, который считаю ниже достоинства Академии, достоинства педагога, наконец, своего собственного достоинства. Не зная инициаторов, я и пришел сюда, чтобы сказать то, что сказал бы им – именно, что считаю такой способ созыва собрания совершенно недопустимым: он нарушает элементарную общественную дисциплину и вводит в школу анархию тем более опасную, что мы боремся с анархией среди воспитанников. Ссылаются на разрешение, данное мною 18-го ноября, но предметы различны, самый вопрос об отношении к полученной прибавке ликвидирован уже тем, что все прибавку получили и взяли. Ясно, что при таких условиях ссылка на разрешение 18-го ноября лишена основания.

Но толкуя даже самым широким образом разрешение 18-го ноября, все же устроители настоящего собрания, казалось бы, должны были прийти ко мне и спросить, не имею ли против того, чтобы они использовали мое разрешение именно 27-го января в 7 часов вечера. Из уважения к педагогической корпорации и лицам, введенным в заблуждение, я не закрываю настоящего собрания, но из сказанного ясно, что сам я не могу остаться в нем и принять участие в вашем совещании. Еще раз извиняюсь и до свидания».

Пичета пытался остановить меня, считая, что я должен его выслушать до конца, т. к. сказал ему много резкого. Я ответил, что говорил не ему, а всем, что из его слов только сейчас узнаю, что он один из инициаторов, наконец, его объяснения имели бы смысл не после, а до собрания. После этого Пичета совершенно потерял равновесие и начал бессвязно выкрикивать что-то о Вашей к нему телеграмме, что мне, как товарищу, не нужно было специальное приглашение, что я наговорил много бранных слов. Последняя фраза вызвала протесты со стороны присутствующих. После своей реплики – я здесь не товарищ, а директор и ни одного бранного слова не сказал – я повернулся и ушел. О последующем я знаю по многим рассказам, которые меня убедили в целесообразности моего выступления. На другой день ко мне явилась депутация с просьбой о разрешении собрания. Я дал такое разрешение. Но это заседание не состоялось: пришло всего 7–9 человек.

Трудно формулировать результаты моего выступления, но оно было необходимо и, по моим наблюдениям, произвело переворот в их психике в смысле признания директорской власти. Все идет гладко, хотя не льщу себя надеждой, что это был последний натиск; впрочем, это меня уже не волнует.

Мною изготовлен отчет о манкировках за декабрь и январь; я представлю Вам в скором времени. Эти месяцы дали значительное число, превосходящее число манкировок прошлого года. Но данный случай объясняется сильными морозами, которые стоят в Москве до сих пор, повальной инфлюэнции в тяжелой форме, расстройством трамвайного движения, принимающим характер общественного бедствия.

В этом отношении нет надежд на улучшение перспектив, наоборот, приходится готовить себя к худшему. Утешаю себя той мыслью, что в Академии нет еще ни малейших признаков дезорганизации школьного дела. Хотя со стороны других учебных заведений идут такие грустные жалобы.

После смерти Грунера осталась семья из взрослых детей и вдовы; ее имя Берта Адольфовна Грунер, адрес же: Старая Басманная, д. 15, кв. 26.

Боюсь, что я неловко и неуместно врываюсь в Вашу первостепенной важности работу со своими маленькими академическими заботами. Здесь, в тылу, непроходимо мрачно и все мрачнеет еще. Но все, конечно, забудется и повеселеет с первой же ласточкой с фронта.

Горячо желаю Вам здоровья.

Сердечно преданный Вам

«По учебному отделу.

Принимая во внимание совершившийся переворот в государственном управлении Россией, я не считаю себя в праве оставаться в должности попечителя Императорской Московской практической академии коммерческих наук, так как считаю, что одновременно с изменившимся образом правления в России § 15 Устава академии, в силу которого я был назначен попечителем, теряет в настоящее время силу. Кроме того в настоящее время, когда требуется особо упорная энергичная работа всех граждан России на благо нашей Родины, я, находясь в силу военных обстоятельств вдали от академии, лишен возможности с пользой для дела продолжать исполнять мои попечительские обязанности, указанные в уставе.

В силу этого, передав главное заведывание Академией Совету и уведомив о сем Общество любителей коммерческих знаний, я прошу ваше высокопревосходительство не отказать в освобождении меня от обязанностей попечителя академии.

Попечитель академии