Война Авроры
Шрифт:
– Все хорошо, – тихим убаюкивающим голосом произносит она. – Спи.
Он медленно проваливается в сон, но все еще чувствует, как она, теперь уже смоченной ваткой, что-то делает с его носом, бровью и губами. Потом он чувствует, как она тихонько, очень медленно, почти без звука расстегивает на нем кофту и точечными движениями проходится ватой по сбитым костяшкам травмированной руки, лишь слегка распрямив его скрюченные пальцы своими. Так же тихо и медленно застегивает молнию обратно и берется за его вторую ладонь.
Прежде чем совсем заснуть, Платон ощущает, как Аврора поднимается с кровати, потом становится тепло и уютно оттого, что кто-то накрыл его одеялом, и еле слышное «Все будет хорошо» звучит как колыбельная умирающему. Платон ни о чем не думает в этот момент, боль полностью уходит, и он наконец проваливается в глубокий сон.
Аврора выскальзывает из квартиры, как заправский ниндзя, и быстро уходит в сторону учебных классов. Преподавателю она скажет, что была в санчасти, поэтому пропустила занятие, никто не станет ничего проверять. На уроках Аврора сосредоточена и внимательна, старается не упустить ни единой секунды скучных лекций. После, на обеде, она так же молчаливо и сконцентрировано читает дополнительные параграфы по физике. Аврора сейчас вся сплошной нерв и чтобы хоть как-то успокоить себя и не мучиться переживаниями о том, как там Платон, ей приходится занимать мысли другим.
Брата она никогда не оставляла. Она прогуливала занятия неделями, не отходила от него, пока не убеждалась, что никакой опасности нет. Такова ее натура. Нельзя бросать тех, кому нужна твоя помощь. Особенно если от этого зависит чья-то жизнь. Аврора боится смерти, потому что боится войны. Нет, у нее нет никаких утопических идей, о том что без войны люди не будут умирать, просто так совпало. Война для нее означала смерть, а смерть была войной. Одно к одному.
Она боится, что Платон умрет.
Она боится, что умрет брат.
Или отец. Или мама.
Этот страх перманентен. Он с ней днем и ночью, приходит и садится рядом, как старый друг. Он говорит с ней каждую бомбежку, каждую сводку погибших. Язвит и скалится. Напоминает, как она мала и беспомощна по сравнению с ним, как велик и необъятен он. Как непонятен и неподвластен ей.
«Что ты можешь против меня, маленькая девчонка? Мне тысячи лет. Я само мироздание, рожденный из хаоса и небытия. Ты не можешь противостоять мне. Ты ничего против меня не можешь. Я стану только сильнее, я подчиню тебя. Ты слаба и глупа, твоя вера в “светлое завтра” бессмысленна. Завтра я тоже буду с тобой. Каждый день твоей никчемной жизни я буду с тобой. Буду крепнуть и взрастать, а ты мельчать и трусить. Я самая большая часть тебя. Я – это ты».
И маленькая девочка жмется в угол и прячет лицо в ладонях. Каждую бомбежку, каждый раз, дочитав список погибших и не найдя там своих родных.
Аврора жалеет, что не курит. Вдруг станет легче, спокойней? Она стоит у стены, опустив голову, уставившись на собственные ботинки, и думает. Платон выглядит лучше, чем вчера. Может быть, все обойдется. Может быть, никто не умрет.
Аврора прижимает к груди тетради и, уткнувшись подбородком в переплет, думает, как выручить Платона с учебой. Он комендант и если пропускать уроки ему худо-бедно можно, то с комендантским классом такое не провернуть. Здесь отмечаться нужно в любом случае. Аврора не сильна в выдумывании хитроумных планов и лжи, поэтому она решает действовать так, как умеет. Вырвав из тетрадки лист и сняв зубами колпачок с ручки, она, старательно меняя почерк, выводит немного кривые буквы. Слегка запнувшись на фамилии Платона, Аврора заканчивает записку и складывает листок пополам. Должно сработать.
Со звонком она, как и все, заходит в класс, но останавливается у преподавательского стола, а не садится за парту.
– Что тебе? – нетерпеливо спрашивает женщина средних лет, и Аврора даже узнает в ней учителя по географии с другого потока, но имени не помнит.
– Вот, – она кладет сложенный листок на стол и, скрестив руки с тетрадями за спиной, ждет.
– Ну что еще? – тяжело выдыхает учительница. Она берет записку, читает, потом снова читает, и у Авроры замирает сердце.
– Только вас двоих забирают? А где второй?
– Он уже там, – слегка улыбнувшись, отвечает Аврора.
– Ну, тогда и ты беги, – без каких-либо эмоций учительница протягивает записку обратно, – Расписание узнаешь у друзей.
Аврора выскальзывает за дверь, вдогонку ей несутся реплики вроде «А мне можно уйти?», «Почему ее отпустили?», и останавливается, чтобы перевести дыхание. Она сжимает лист в кулаке, перебирая пальцами, мнет бумагу в большой комок и торопливо спускается вниз, к выходу из корпуса.
Все получилось, а коленки дрожат. У Авроры всегда неплохо выходит подражать чужим почеркам, в основном учительским, и иногда она этим пользуется. Даже непонятно чего она так разнервничалась.
Аврора сбегает из здания и идет на автобусную остановку. С опозданием думает, что стоило захватить куртку, потому что на улице уже настоящая осень, и холод пробирается под одежду. Автобус приезжает спустя двадцать минут, Аврора, замерзшая под порывами ветра, запрыгивает на ступеньки первой и забирается в самый конец салона. Она устраивается на сиденье у окна, чуть сползая вниз, подтягивает ноги к груди, уперев колени в спинку соседнего кресла, и пытается немного вздремнуть. Бессонные ночи это сложно, а ехать довольно далеко, примерно час со всеми остановками.
Автобус потряхивает на разбитых дорогах, он выглядит так, будто вот-вот развалится, но внутри тепло и тихо. Аврора приоткрывает глаза, чуть дальше от нее сидит молодая мама и что-то шепотом объясняет прижавшейся к ней двухлетней дочке. Позади Авроры едет угрюмый парень в темной куртке с капюшоном до самого кончика носа. Далеко впереди читает газету старый мужчина с сединой на висках и лысой макушкой. Супружеская чета слева от нее громко обсуждает меню на вечер. Мерное покачивание убаюкивает и, чтоб совсем не уснуть, Аврора отворачивается к окну.
За стеклом серые, безликие, местами развалившиеся здания.
Может, война не навсегда? Может, война все же закончится и они все выживут? Вот же едут люди, каждый по своим делам, в свой дом, растить детей, готовить ужин. Может, когда-нибудь они все устанут жить так, как сейчас, и кто-нибудь спасет их, как в книгах? Герой-революционер, герой-миротворец, герой-спаситель. Кто-то один, с которого все начнется заново, с чистого листа. Кто-то, кто победит войну, перестав воевать. Хоть кто-нибудь…
Она тыкается лбом в стекло и закрывает глаза.
Не бойся, просит сама себя, не бойся.
Но страх всегда рядом. Он дышит ей в висок и назойливым противным голосом звучит в голове: «Ничего не выйдет. Они все равно узнают правду, а если ты будешь помогать Платону, клеймо перебежчицы прикипит к твоему потному лбу. Тогда Оскар сживет тебя со свету. Ты и так уже все испортила. Остановись, сойди с автобуса, езжай обратно. Спасай себя».
Аврора сходит на остановке и идет от дороги вглубь квартала к неприметному двухэтажному дому. Неуверенно стучит в дверь, улыбается вынырнувшей из конуры знакомой собаке. Аврора не раз бывала здесь, но еще никогда одна. Обычно она сопровождала кого-то из друзей брата, желающих выручить его поддельной справкой, увязывалась за ними как хвостик, считая своим долгом участвовать во всем. Оставаясь снаружи, Аврора тискала дворняжку на цепи и ждала. Внутри парни проворачивали свои дела, а выходя отдавали бумажку в грязные руки Авроры, чтобы весь ее путь не был таким уж бессмысленным. Брат настаивал, чтобы она держалась подальше от всего этого, но в такие дни он ничем не мог ей помешать, в это время он чаще всего не мог даже вставать.