Чтение онлайн

Это общение привело к неожиданным результатам – вначале на опушке близлежащего леса появились отдельные фигуры, а затем из видневшегося вдалеке села – целые подразделения. Мы, естественно, схватились за оружие, но русские солдаты из передового отряда, которые выкурили с Винклером «трубку мира», отчаянно замахали руками, прося нас не стрелять.

В результате мы без боя вошли в село, затем подтянулись обозы, а почти пятьсот пленных отправились в тыл. Похоже, они сами расправились со своим комиссаром, труп которого остался лежать на сельской улице. Однако не исключено, что он покончил жизнь самоубийством.

Русские каждый раз повторяли с нами игру в кошки-мышки. Вот и в тот день мы преследовали их уже битых два часа.

– Почему нам приходится действовать в одиночку? Где же танки? – пожаловался Антон Антек старшему стрелку Пшибыльскому.

– Антек, дружище! Здесь неподходящая местность для танков, – ответил тот. – Кругом балки да болота. Сейчас, когда зарядили дожди, даже открытый вездеход нашего командира роты не везде тут пройдет.

И действительно, каждый шаг по размякшей пашне давался с невероятным трудом, и если бы сапоги на распухших ногах не сидели так плотно, то они давно потерялись бы в грязи.

Обер-фельдфебель Хильски решил сориентироваться и достал свою карту. Поводив по ней пальцем, он изрек:

– Нам пехать еще шесть километров, а через два часа начнет темнеть.

– Шесть километров! Уж не являются ли они теми самыми резиновыми километрами, о которых вы столько рассказывали, господин обер-фельдфебель? – язвительно спросил Нольте.

– Нольте, не пори чепухи! – раздраженно поставил его на место Хильски и, обращаясь ко всем, добавил: – Не могу ничем помочь, ребята. Потерпите еще немного!

– Быстрее не могу, у меня ведь нет крыльев, – в изнеможении простонал я и в следующее мгновение оказался лежащим в мягкой, пропитанной влагой грязи.

Залегла и вся рота – обрушившийся на нас град снарядов явно указывал на то, что русские собираются оказать сопротивление. Пять минут через наши головы в ответ стреляла немецкая артиллерия, а потом поступил приказ атаковать.

– Впереди плотная группа противника! Прицел четыреста! Роте приготовиться к атаке! Работаем повзводно! Огневое прикрытие обеспечивает отделение тяжелого оружия!

Вскоре послышались громкие хлопки от выстрелов минометов и грохот очередей крупнокалиберных пулеметов. Тут обер-фельдфебель Хильски поднял руку и скомандовал:

– Второй взвод! Приготовиться к атаке! Вперед!

Я вскочил и мелкой рысью устремился вперед – на большее в такой вязкой грязи меня просто не хватало. Мои боевые товарищи тоже поднялись и начали наступать широким фронтом. Мы бежали до тех пор, пока ноги в коленях не перестали сгибаться. Тут послышался глухой голос командира взвода:

– Занять позицию! Огонь!

Мое сердце бешено колотилось, а перед глазами плясали огненно-красные круги. В таком состоянии ведение прицельной стрельбы было невозможно, и я прекратил это бессмысленное занятие.

– Продолжать ведение огня! Необходимо поддержать первый и третий взводы! – немедленно зарычал Пфайфер.

Тем временем мое сердцебиение начало приходить в норму, и я стал различать за бруствером округлые каски противника, находившегося довольно близко. Установив визир пулемета на предельно короткое расстояние, я дал несколько очередей.

– Антек! Подай пулеметную ленту! У меня закончились патроны!

Позади послышался шорох, раздался громкий кашель, и мой приятель плюхнулся прямо в лужу. Смачно выругавшись, Антек протянул мне новую пулеметную ленту, и вскоре мой пулемет застрочил наряду с остальными пятью пулеметами взвода. Слева от нас залегшие было два других взвода вновь поднялись в атаку, и многие наши боевые товарищи, широко раскинув руки, начали падать на землю.

– В шестидесяти метрах от нас – русский фланкирующий пулемет! – немедленно распознал причину этого Хильски. – Гельмут, давай! Подави его!

Я дал по неприятельскому пулемету длинную очередь и сразу понял, что у русских пулеметчиков слишком хорошее укрытие.

– Не получается, господин обер-фельдфебель!

Тогда справа позади меня послышался голос моего третьего стрелка, долговязого Вайнерта:

– Беру их на себя! Прикройте меня огнем!

Я быстро перезарядил оружие, прицелился и за раз выпустил всю пулеметную ленту, так что ствол пулемета раскалился. Вайнерт рывком поднялся, пробежал метров десять-пятнадцать и одну за другой бросил по неприятельской позиции три ручные гранаты. Это были броски настоящего мастера своего дела – несмотря на расстояние, превышавшее пятьдесят метров, все три гранаты точно попали в цель. Раздались взрывы, и вражеский пулемет замолчал.

– Встать! В атаку! – немедленно зарычал Хильски.

Через несколько секунд наш взвод был уже на огневой позиции неприятеля. Пулемет оказался развороченным, но его расчет попытался оказать сопротивление – в нескольких метрах от вражеской позиции Пфайфер споткнулся и упал как подкошенный – пуля, выпущенная русскими из пистолета, попала ему в ногу. Тут подоспел Хильски и очередью из автомата обезвредил врага.

– Вперед! – крикнул он зычным голосом.

Рота бросилась на противника и под шквальным огнем неприятеля быстро преодолела последние метры, отделявшие нас от его траншей. Многие стрелки-мотоциклисты остались лежать на земле, так и не достигнув цели, но когда солдаты нашей роты громко закричали «Ура!» [20] , то боевой дух оборонявшихся был сломлен, и свыше двухсот русских сдались в плен. Тогда силы оставили нас, и мы в изнеможении присели во вражеских ходах сообщения. При этом радости от такой победы никто не испытывал. Мы с жадностью допили остатки воды в своих фляжках и закурили.

Чуть позже мы снова были на марше, оставив пленных и раненых под надежной охраной.

Вскоре показалась какая-то железнодорожная станция, где нам оказали весьма холодный прием – пулеметная очередь прошлась прямо по открытому вездеходу командира роты. Однако в сгустившейся темноте тщательно обыскать станцию не представлялось возможным. Пришлось взводам занять круговую оборону и выставить усиленную охрану.

Когда меня разбудили, чтобы сменить караульного, было еще темно, и я, чтобы проснуться, опустил голову в стоявшую рядом бочку с водой. Однако это не очень помогло. Рассветало, и в первых лучах выглянувшего солнца стали различаться очертания станционных построек. Тогда я оперся о какой-то намокший от дождя штабель и стал наблюдать за пробуждением природы. На ум мне пришло высказывание Гомера о «розовоперстой Эос» [21] , и незаметно для себя я задремал.

Какое-то время я пребывал в полудреме, как вдруг меня что-то разбудило.

«Мне почудилось или это действительно был какой-то шорох позади меня?» – огненной вспышкой пронеслась мысль в моей голове.

Тогда я наклонился и заглянул под штабель. Однако было еще слишком темно, чтобы что-то разглядеть. И тут мне показалось, что там кто-то шевелится.

«Собака?» – подумал я, и в этот момент показалась чья-то обритая наголо голова.

Мне ничего не оставалось, как сунуть русскому пистолет под нос. Он растерянно посмотрел на меня и поднял вверх руки.