Чтение онлайн

Мадмуазель резко выпрямилась и открыла глаза.

Стол вдруг затрясся! Мы испугано отдвинулись от него не отпуская рук.

Боже! Я могла поклясться, что дух покойной баронессы вселился в медиума, этот презрительный взгляд, прямая как палка спина, крепко сжатые губы, но хуже всего голос:

– Лина видела диадему, серьги, брошь, я показывала ей, она видела. – Произнесла медиум, но это был голос баронессы, при ее жизни я всего-то может, раз или два слышала ее, но это была она, тот же презрительный тон, тот же, почти незаметный акцент.

– Нет! О, Боже, нет! – Ники смертельно побледнела, вырвала руки, сорвалась с места, опрокинув стул, и оказалась в объятьях растерявшегося Семена Михайловича.

Мадмуазель сползла набок, лишившись чувств. Мы все поднялись со своих мест. Господин Блевин поднес девушке нюхательную соль, она пришла в себя, и обвела присутствующих непонимающим взглядом. Кто-то включил электрические лампы, отчего в комнате стало светло как днем. Ники рыдала, Семен Михайлович, не зная, как освободится от расстроенной женщины, неуклюже пытался усадить ее на стул. Кто-то что-то громко доказывал, кто-то бормотал молитву.

Через десять минут все засобирались, мы поблагодарили хозяев за интересный вечер и удалились.

– Твоя мачеха, осталась верна себе, вечер закончился очень эффектно. – Прошептал мне на ухо Георгий, когда мы вышли в коридор.

– Да уж, весьма эффектно, что тут скажешь. Ты думаешь, дух баронессы и, правда, посетил нас?

– Сомневаюсь. При случае спроси у Софьи Александровны, сколько она заплатила медиуму и господину Блевину, они известны как очень «дорогие» гости. – Обычная ирония прозвучала в тоне Георгия.

– Ты думаешь, они наводят справки, о тех с кем встретятся на вечере?

– Не сомневаюсь, они тщательно готовятся, недаром одно из их условий определенное количество гостей, не больше двенадцати.

– А стол? Он ходил ходуном!

– Какой-нибудь фокус.

– Какой же?

– Не знаю я не фокусник, могу навести справки. – Лифт опустил нас на мой этаж, и Георгий галантно пропустил меня вперед.

– Не стоит, мне не хочется об этом вспоминать, было жутко. Но главное эти слова о драгоценностях, я поняла, о них почти никто не знает! Хотя Ванда Гердовна что-то там говорила, но сейчас уже не упомню. Ты останешься? – Мы остановились у дверей моего номера.

– Нет, не сегодня. – Георгий извиняющее улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Настенька.

Он ушел. Я переоделась сама, еще вечером отпустила горничную. Предполагая, что может быть, проведу ночь не в одиночестве. Хорошо хоть корсет одела с завязками спереди и платье с боковой застежкой, а то довелось бы горничную у тети одалживать.

Странно, но я почему-то была рада тому, что осталась одна. Разные мысли одолевали. Открыв пошире окно уставилась в ночную темноту. Где-то внизу горели фонари, умытый город, спал крепким сном.

Из головы не выходила Ники, то, как она сказала о любви к мужу, сколько печали было в ее глазах, страдания. Вспомнила бедную Анфису Андреевну, она ведь не пережила мужа даже на полгода, вот ведь как любила. А я? Любила ли я Мишу? Никогда по-настоящему об этом не задумывалась.

Стало холодно, в открытое окно врывался довольно сильный ветер, пришлось прикрыть его и вернуться в постель, но сон не торопился наведаться ко мне, возможно, сказывалось излишнее возбуждение.

Закрыв глаза, перенеслась мыслями в прошлое. Вечера в библиотеке, я их любила. Это были часы только наши с Мишей. Он усаживался за письменным столом, в домашнем коротком бархатном халате, раскуривал трубку и принимался читать газету, я залезала в кресло с ногами и накрывалась пледом, в библиотеке всегда царила прохлада, брала книгу, и мы погружались в чтение, время от времени отрываясь, что бы послушать, что интересного нашел в газете Миша.

Любила ли я его? Наверно, да. Была ли это страстная любовь – нет. Страсти у нас не было. Даже в постели, но зачем нам нужна была эта страсть? Ведь нас все и так устраивало.

Конечно с Георгием все иначе. Вот только люблю ли я его? Впервые задумалась над этим и не смогла найти ответа. Страсть, пожалуй да, в его объятьях все иначе, совсем иначе, но что кроме того я знаю о нем. Последние полгода мы много написали писем друг другу, можно ли узнать человека по письмам? Я знала, что у него есть сестра под Москвой и в Петербурге – мама. Знала, что он любит свой предмет и половину лета провел в Крыму, роясь в чьих-то могилах. Порой две трети письма были посвящены описанию какой-нибудь бляшки, найденной в кургане, и еще рисунок на полстраницы и сколько я не рассматривала рисунок, никак не могла понять, как по этим кусочкам можно судить о жизни, быте древнего народа?

Сколько не пыталась, не могла представить себе Георгия в домашнем халате, сидящем за письменным столом или в нашей маленькой столовой, окруженного небольшим женским царством, беседующим с месье Бомоном или разбирающимся в счетах и бухгалтерских книгах, впрочем, последним, и муж занимался весьма неохотно предпочитая предоставлять эту часть ведения хозяйства мне.

В свою очередь, Миша никак не желал, даже в моем воображении, нетерпеливо срывать с меня одежды и заниматься любовью при открытом окне и свете ламп. Лампы он бы погасил из экономии, а окно закрыл, что бы, не дуло, да и зачем срывать одежды, если можно спокойно раздеться.

Такие мысли мучили меня большую часть ночи, не давая уснуть, получается, мне нужен кто-то средний между Мишей и Георгием? А может лучше не спешить, подождать, узнать Георгия получше, все таки полгода, большей частью вдали друг от друга, не достаточное время, что бы узнать человека.

Я сидела в постели, а напротив кресле, развалился Миша, с газетой в руках, в домашнем халате и войлочных тапочках, он улыбался мне, а рядом, на кровати спал Георгий, раскинувшись по-хозяйски. Ярко горел свет, стало холодно. Вдруг входная дверь отворилась и в комнату вошла баронесса, она остановилась на пороге, строго посмотрела мне в глаза и сказала

– Лина видела драгоценности! Запомните, только она видела! – и ушла, хлопнув дверью.

Я резко села в постели. Яркий солнечный свет слепил глаза. Ночной ветер распахнул окно на всю ширь, оставленное мной слегка приоткрытым, принеся с собой утреннюю прохладу. Кто-то стучал в дверь.

Конечно, это была тетя.

– Анна Ивановна, десятый час, не рановато ли? Вчера поздно легли, а ты уже где-то побывала? – с удивлением оглядела тетю, одетую в прогулочное платье, с ридикюлем в руках.

– Отцепись от звонка, горничная, верно уже несется со всех ног сюда. – Раздраженно ответствовала тетя, снимая перчатки, а я забрала палец от кнопки звонка для вызова прислуги, на которую рассеянно нажимала, и внимательно присмотрелась к тетушке. Она выглядела усталой и злой, швырнула перчатки в кресло, ридикюль небрежно опустила на туалетный столик, а сама уселась на диван, уставившись на меня обвиняющим взглядом.

– Анна Ивановна, что случилось? – я растерялась, не понимая, чем вызвана неприязнь родственницы.