Чтение онлайн

Это был уже не тот крепкий, пусть и потрёпанный жизнью купец, которого я знал. Мне казалось, что за эти несколько дней отец постарел лет на десять, так как его лицо, всегда румяное от ветра и работы, теперь было серым, вокруг глаз залегли глубокие тёмные тени, а в бороде и на висках, там, где раньше была лишь редкая проседь, теперь густо белела седина.

— Батя… — прохрипел или проскрежетал я слабым голосом.

Отец вздрогнул, как от удара, и широко раскрыл глаза. Сначала в них было лишь непонимание и мутная пелена сна, а затем он увидел меня и то, что я смотрю на него.

— Сынок! — он подскочил с кресла с такой скоростью, что оно с грохотом опрокинулось. Отец бросился ко мне и рухнул на колени у моей койки. — Живой… Господи, живой!

Он схватил мою менее травмированную левую руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, задрожали. Батя прижался к моей руке своей небритой колючей щекой, и я почувствовал, как на мою кожу капает что-то горячее и мокрое. Отец плакал. Этот сильный немногословный мужик, что прошёл через десятки штормов и пиратских атак, сейчас плакал от облегчения и пережитого ужаса совсем как ребенок.

— Тише, батя, тише… — прошептал я и попытался сжать его руку в ответ, но пальцы плохо слушались меня. — Я в порядке. Почти…

— В порядке?! — он поднял на меня свое заплаканное и искажённое болью лицо. — Ты хоть знаешь, где ты был?! Ты три дня был без сознания! Врачи не обещали… они говорили, что ты можешь не очнуться! И ещё, что твоё тело… оно сожгло себя изнутри!

Отец говорил быстро и сбивчиво, он словно выплёвывал слова в попытке избавиться от яда, который копился в нём все эти дни.

— Я… я перестарался немного, — я попытался выдавить из себя кривую усмешку, но получилось, скорее всего, жалко.

— Перестарался?! — его голос сорвался на крик, но отец тут же осёкся и спросил испуганным шепотом. — Сынок, что ты наделал? Что это было?

Отец смотрел на меня, и в его глазах за радостью и облегчением я увидел то, чего боялся больше всего. Я так и знал, в глубине его души поселится тревога. Он смотрел на меня и не узнавал, потому что опять перед собой видел не своего сына, а чужое, непонятное, пугающее существо в его теле. И он был прав.

— Бать, это очень долгая история, — тихо ответил я и отвёл взгляд. — Ведь мы с тобой живы, а это главное. Это ты мне лучше скажи, ты сам-то в порядке?

— Я-то в порядке, — отец махнул рукой, как будто отмахнулся от назойливой мухи. — Отделался от пиратов парой синяков, а жандармы были вежливыми. Но вот скажи мне, сынок, что дальше будет с нами? Наша прежняя жизнь, она ведь закончилась в том ангаре, верно?

Я молчал. А то я мог ему ответить? Что он прав, и что наша тихая, пускай и нелёгкая, жизнь владельцев старого грузового дирижабля закончилась? Что теперь мы собственность Империи, а я променял нашу свободу на наши жизни?

Отец понял всё по моему молчанию. Медленно поднялся с колен, поставил на место опрокинутое кресло и сел, но руки моей не отпустил. Его плечи были понуро опущены, он выглядел человеком, который только что узнал, что его дом сгорел дотла.

— Этот капитан… Волков, — тихо произнёс он. — Он приходит каждый день. Не спрашивает ничего, просто сидит и смотрит на тебя. Как… как на какую-то диковинную вещь в лавке. Ждёт, когда можно будет её купить.

— Бать, он уже купил, — так же тихо ответил я.

Мы замолчали, и в палате снова стало тихо, однако эта тишина была другой: она была плотнее больничных стен и тяжелее свинцовых туч за окном; она была наполнена невысказанными словами, страхом перед нашим будущим и скорбью по ушедшему прошлому. Да, мы были живы, но при этом мы оба понимали, что только что вырвались из горящего дома только лишь для того, чтобы оказаться в этой стерильной белой клетке, которую построил для себя я сам.

Ссутулившись, отец сидел в своём кресле и молчал. Он смотрел на свои мозолистые огрубевшие руки, что лежали на коленях, словно видел их впервые. Руки, которые всю жизнь держали штурвал, затягивали гайки и таскали ящики. Всё раньше было просто и понятно. А теперь на больничной койке лежал его сын — существо с непонятными и пугающими способностями, которое только что вырвало их обоих из пасти смерти, но заодно и вышвырнуло из единственного мира, который был знаком отцу. Я видел, как в его голове никак не могут сойтись эти две реальности, и от этого мне было тошно.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на отчётах Консоли.

` [ВОССТАНОВЛЕНИЕ_МЫШЕЧНОЙ_ТКАНИ: 47%…] `

` [СТАБИЛИЗАЦИЯ_НЕРВНОЙ_СИСТЕМЫ: 61%…] `

Холодные и бесстрастные цифры успокаивали меня, ведь они были моей стихией. Проценты, графики, протоколы — абсолютно понятная и логичная для меня система, в отличие от того хаоса человеческих эмоций, который сейчас царил в этой маленькой белой палате.

Негромкий и немного неуверенный стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть, так как он был непохожим на властный стук врачей или бесшумное появление людей Волкова. Я невольно напрягся, а отец поднял на меня вопросительный взгляд.

— Войдите, — мой голос все ещё был слаб, но уже не скрипел.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Шлем с неё был снят, и я увидел то самое суровое, обветренное лицо мужчины лет сорока со шрамом на левой брови. Сержант из группы «Гамма» замялся на пороге, словно не решался войти, а за его спиной виднелись ещё несколько фигур в больничных халатах, накинутых поверх армейских кителей.

— Господин Строганов? — сержант привык отдавать приказы под грохот боя, и его хриплый и громкий голос в больничной тишине прозвучал неуместно громко и хрипло. — Не помешаем? Мы всего на одну минутку.

— Входите, сержант, — ответил я и попытался приподняться на локтях, но моё плечо тут же пронзила острая боль. Я скрипнул зубами и снова откинулся на подушки.

Сержант Сидоров (его фамилию я узнал позже) вошёл в палату, и за ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, протиснулись ещё трое — два кряжистых молчаливых ветерана, чьи лица были похожи на потрескавшуюся от зноя землю, и один совсем молодой парень с пластырем на щеке. Это был тот самый парнишка, которого я спас от выстрела из дробовика. Нежданные гости заполнили собой всё свободное пространство, и палата, которая до этого казалась просторной, мгновенно стала тесной, а воздух сразу наполнился запахами казармы, перебив привычные запахи госпиталя. С приходом нежданных гостей в палате стало пахнуть дешёвым табаком и потом, а ещё я ощутил какую-то неуловимую ауру опасности, которая всегда окружала людей их профессии.

Они стояли, молчали и смотрели на меня. В их взглядах я больше не видел ни любопытства, ни снисхождения к гражданскому, зато было уважение, и от этого мне стало ещё более неуютно, чем под дулом пистолета.

— Мы это… — начал Сидоров, и было видно, что слова даются ему с трудом. Он явно чувствовал себя увереннее с винтовкой в руках, чем с благодарственной речью на устах. — Посовещались с парнями, кто на ногах… и решили зайти. Поблагодарить.

Он выдержал паузу, подбирая слова.

— Если бы не вы, то нас бы там всех положили. Всю группу. Мы бы сейчас в мешках лежали, а не в соседней палате раны зализывали. Вы нас вытащили буквально с того света.