Чтение онлайн

Дверу за мной закрывают. Щёлчок замка звучит как «точка невозврата».

Он уже здесь.

Кирилл Ракитин сидит за столом, будто это не следственный изолятор, а его собственный кабинет. Рубашка белая, идеально выглажена (кто-то приносит ему вещи, и я даже не хочу знать, кто именно). Руки сложены перед собой.

Он поднимает глаза. Серые. Такие, что в них можно утонуть и не заметить, как тебя уже нет.

— Анна Игоревна, — говорит он спокойно, будто мы договаривались встретиться в кофейне, а не в изоляторе. — Рад, что вы всё-таки пришли.

Я ставлю папку на стол. Не сажусь сразу.

— Господин Ракитин, я ваш адвокат. С этого момента всё, что вы говорите, остаётся между нами. Но я предупреждаю сразу: я не терплю лжи. Ни от подзащитных, ни от кого-либо ещё.

Он слегка улыбается. Не насмешливо. Скорее — с интересом.

— Ложь — это когда говорят неправду, Анна Игоревна. А я предпочитаю просто не говорить всего. Это ведь не одно и то же?

Сажусь напротив. Открываю папку. Достаю фотографии. Двенадцать лиц. Двенадцать заявлений.

— Хорошо. Тогда начнём с фактов. Двенадцать эпизодов. Часть 131, часть 132 УК РФ. Срок — до пятнадцати лет. Доказательная база слабая: нет медицинских освидетельствований в первые сутки у половины, у двух — алиби, у одной — переписка, где она сама просит «ещё раз встретиться». Но двенадцать — это уже не случайность. Это система. И следствие это знает.

Он не отводит взгляда.

— Вы хотите сказать, что я маньяк?

— Я хочу сказать, что кто-то очень хочет, чтобы вас посадили. И этот кто-то вложил в это больше, чем просто желание справедливости.

Он наклоняется чуть ближе. Голос становится тише, но не шепотом. Уверенно.

— А вы умная. Я знал, что не ошибся. Скажите, Анна Игоревна, когда вы защищаете женщину, которую действительно изнасиловали… вы верите ей сразу? Или проверяете?

Я не моргаю.

— Я проверяю. Всегда.

— А если она врёт?

— Тогда она не моя клиентка.

Он кивает. Медленно.

— Значит, вы ещё не решили, буду ли я вашим клиентом.

— Пока — да.

Тишина. Он смотрит на меня так, будто видит не костюм, не узел волос, не холодный взгляд. Видит сквозь.

— Вы боитесь меня, — говорит он вдруг. Не вопрос. Утверждение.

— Я не боюсь людей, господин Ракитин. Я боюсь проигрывать дела.

— А если я скажу, что это дело вы выиграете обязательно?

— Тогда я спрошу — какой ценой.

Он откидывается на спинку стула. Улыбается уже открыто. Улыбка — не добрая и не злая. Просто — знающая.

— Ценой того, что вы перестанете врать себе. Вот и всё.

Я перелистываю страницу.

— Перейдём к делу. Завтра я подаю ходатайство об изменении меры пресечения. Залог. Сумма будет неприличная, но суд примет. Я знаю, кто ведёт дело. Знаю, кто давит. И знаю, кто может перестать давить, если правильно попросить.

Он поднимает бровь.

— Вы просите за меня?

— Я делаю свою работу.

— А если я скажу, что хочу выйти не завтра, а сегодня?

Я смотрю на него прямо.

— Тогда я скажу, что это невозможно. Даже вы не можете всё.

Он встаёт. Подходит ближе. Не вплотную. На расстоянии одного шага. Я не отодвигаюсь.

— А если я скажу, что уже всё сделано?

Молчу. Он наклоняется — медленно, не угрожающе. Голос — почти рядом с моим ухом:

— Проверьте телефон, Анна Игоревна.

Я достаю телефон. Новое сообщение. От Василия Викторовича.

«Залог внесён. 500 млн. Решение суда через час. Готовьте клиента к выходу.»

Я поднимаю глаза. Он уже вернулся за стол. Сидит, как будто ничего не было.

— Вы… как?

— Я же сказал. Возражений не принимаю.

Он встаёт, подходит к двери. Стучит два раза. Замок открывается мгновенно. Конвоир даже не смотрит в нашу сторону.

Перед тем как выйти, он оборачивается:

— До завтра, Анна Игоревна. И да… спасибо, что пришли. Я знал, что вы не откажетесь.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна в кабинете.

Впервые за много лет я не понимаю, кто кого только что нанял.

Впервые за мою практику в зале рассматривают вопрос об изменении меры пресечения, а сам подзащитный отсутствует.

По закону это допустимо: если обвиняемый уже дал согласие на рассмотрение без его участия и если мера не связана с лишением свободы навсегда, суд может обойтись без конвоя.

Но все в зале знают: так не бывает.

Так бывает только когда кто-то очень сильно хочет, чтобы «так было».

Судья — Елена Сергеевна Ковалева, женщина, которую я лично вытаскивала из одного очень некрасивого дела пять лет назад (тогда её муж попался на взятке, а я сделала так, что дело «рассыпалось по техническим причинам»). С тех пор она мне должна. И она это помнит.

Гособвинитель — тот же амбициозный мальчик, что пытался меня утопить по Громову неделю назад. Сейчас он бледнее обычного. Видно, что ему звонили. Очень сверху.

Я встаю.

— Ваша честь, защита поддерживает ходатайство об изменении меры пресечения на залог в размере пятисот миллионов рублей. Сумма уже внесена на депозит суда, квитанция прилагается.

Кроме того, мой подзащитный готов сдать загранпаспорт, являться по каждому вызову и носить браслет, если суд сочтёт нужным.

Доводы следствия о том, что Ракитин может скрыться или оказать давление на потерпевших, не подтверждены ни одним конкретным фактом. Напротив, все двенадцать заявительниц продолжают свободно вести социальные сети, давать интервью и даже получать гонорары за свои истории (документы прилагаю).

Гособвинитель вскакивает:

— Ваша честь, обвиняемый обладает исключительными связями и финансовыми возможностями! Освобождение под залог создаст угрозу…

Судья даже не поднимает на него глаз. Просто перебивает:

— Возражение отклоняется.

Зал замирает.

Так быстро и так жёстко не отклоняют даже мелкие возражения.

Она продолжает, не отрываясь от бумаг:

— Суд учитывает особую общественную значимость дела… (пауза, будто читает по невидимому тексту, который ей кто-то прислал пять минут назад) …однако считает возможным избрать меру пресечения в виде залога в заявленном размере. Ходатайство защиты удовлетворить. Загранпаспорт сдать в течение суток. Явка по первому требованию.