Чтение онлайн

— Что случилось? — спрашиваю, не дожидаясь приглашений.

Он закрывает дверь, поворачивается ко мне:

— Мне нужен человек, который не побежит писать заявление в прокуратуру при первом же намёке на скандал.

Сажусь в кресло, скрещиваю ноги.

— Говори.

Кирилл берёт папку, протягивает мне.

— Три дня назад я подписал договор о покупке земельного участка под строительство нового медиацентра. Всё прошло через юристов, все проверки — стандартные процедуры. Вчера мне пришло уведомление: участок находится в зоне археологических раскопок. Любой стройпроект там теперь под запретом.

Листаю документы. Договоры, выписки, официальное письмо из департамента культурного наследия.

— И в чём проблема? Расторгаешь договор, получаешь деньги обратно.

Он усмехается, но без веселья.

— В том, что продавец знал об этом ещё до сделки. У него были все заключения экспертов. Он подделал документы, скрыл информацию. А теперь, когда я пытаюсь расторгнуть договор, он заявляет, что я сам должен был проверить. И отказывается возвращать деньги.

Поднимаю взгляд.

— Сумма?

— Двадцать миллионов.

Свищу сквозь зубы.

— Серьёзно. И ты хочешь, чтобы я…

— Чтобы ты помогла мне вернуть деньги и посадить его за мошенничество. Официально у меня нет юристов по гражданским делам, а это должно быть сделано тихо. И быстро.

Встаю, подхожу к окну. Внизу — огни города, где-то там Ленка допивает свою маргариту и смеётся над моими приключениями.

— Ты понимаешь, что это не моя специализация? Я уголовный адвокат, я не занимаюсь договорными спорами.

— Но ты лучшая в своём деле. И ты умеешь находить дыры там, где их, казалось бы, нет.

Оборачиваюсь.

— А ещё я умею говорить «нет». Особенно когда пьяна и когда у меня выходной.

Он делает шаг ко мне.

— Анна, это не просто деньги. Это репутация. Если я не решу это тихо, информация уйдёт в прессу. И тогда уже не будет разницы, сколько там баб пишут в чатах про мои взгляды. Все будут говорить о том, что я лох, которого развели на двадцатку.

Молчу. Внутри — борьба. С одной стороны — усталость, алкоголь, желание развернуться и уехать обратно в бар. С другой — азарт. Тот самый, из-за которого я когда-то и стала адвокатом.

— Дай мне сутки, — наконец говорю. — Я посмотрю документы, найду слабые места. Но если пойму, что это безнадёжно — ухожу. Без обид.

Он кивает.

— Согласен.

Достаю телефон, делаю пару снимков документов.

— И ещё. Никаких звонков после двенадцати. И никаких «приезжай срочно» в мой выходной. Я человек, а не робот.

Кирилл улыбается — впервые за весь разговор.

— Принято.

Уже у двери оборачиваюсь:

— Ты в курсе о чатах?

Улыбается.

— И знаешь что о тебе пишут?

Кивает.

— Оправдаешься?

— Нет.

Пожимаю плечами и взгляд падает на бутылку виски, возвращаюсь и плюхаюсь обратно в кресло.

— Раз ты мне испортил выходной...

— Угощайся.

— А вот и угощусь.

Утром просыпаюсь от того, что в черепе кто-то решил устроить чемпионат по отбойным молоткам. Голова весит примерно как бетонная плита, рот — будто кошки там ночевали, а потом ещё и нагадили для верности. Первое, что вижу: потолок. Не мой. Высокий, с точечными светильниками, которые сейчас кажутся мне прожекторами допроса. Второе — кресло, в котором я, судя по всему, и провалилась в кому. Пальто смято под головой вместо подушки, одна туфля валяется на полу, вторая каким-то чудом осталась на ноге.

И тут до меня доходит: я у Ракитина. В его квартире. Ночь. Виски. Документы. Всё остальное — провал.

Сердце делает кульбит и падает куда-то в район пяток. Я резко сажусь, и мир вокруг качается, как палуба в шторм. Одежда на мне — вся, слава всем богам, даже пуговицы на блузке на месте. Но это не успокаивает. Потому что я помню, как сидела в этом кресле, как он налил мне второй стакан, как я сказала «ещё» и потом… потом просто выключилась.

Тихо. Слишком тихо.

Встаю, цепляюсь за подлокотник, чтобы не рухнуть обратно. Ноги ватные, но держат. Делаю шаг, второй. Кухня в конце коридора.

Заглядываю.

Он стоит спиной ко мне, у плиты. В одних тёмных брюках, босой, волосы мокрые, капли стекают по шее и дальше — по позвоночнику, по тем мышцам, которые я, клянусь, никогда раньше не рассматривала так пристально. Рубашки нет. Татуировка на лопатке — тонкая линия, что-то на латыни, я не разбираю. Он поворачивается, не спеша, будто знал, что я уже здесь, и смотрит прямо на меня.

— Доброе утро, Анна Игоревна, — говорит спокойно, как будто я каждый понедельник просыпаюсь в его квартире после литра виски. — Кофе?

Я стою в дверях, в мятом костюме, с прической «взрыв на макаронной фабрике», и пытаюсь собрать остатки достоинства в кулак.

— Я… — голос хрипит, как у курильщицы со стажем. Откашливаюсь. — Какого черта вчера было?

Он ставит чашку на стол, поворачивается полностью. Глаза — те же, серые, в которых можно утонуть и не найти дна. Уголок рта чуть приподнимается.

— Ты уснула на третьем стакане. Разбедить не получилось. Кстати, ты храпела.

— Я поеду.

— Сначала кофе, — он кивает на стол. — И таблетку от головы. Ты вчера сказала, что если я тебя разбужу раньше десяти, ты подашь на меня в суд за моральный ущерб. Сейчас 09:47.

Я смотрю на него, на эту наглую спокойную улыбку, и понимаю, что возражать бесполезно.

— Сахар.

— Кощунство. Так пей.

Я фыркаю, но беру чашку обеими руками, будто это единственное, что сейчас удерживает меня от падения лицом в пол. Кофе чёрный, горький, обжигающий; именно такой, как я люблю, и от этого становится ещё противнее. Он знает. Конечно, знает.

— Сахар, — повторяю упрямо, ставя чашку обратно. Голос всё ещё хриплый, но уже с привычной сталью. — Две ложки. И молока немного. Иначе я тут тебе устрояю сцену, после которой твоя репутация «главного московского насильника» покажется детским садом.

Он даже не моргает. Просто поворачивается к шкафу, достаёт банку с сахаром, ложку, открывает холодильник, наливает молоко в маленький серебряный молочник, который, я готова поспорить, стоит больше моей месячной аренды. Всё делает медленно, без суеты, будто у него на это утро запланировано только одно: смотреть, как я пытаюсь держать лицо.

Беру чашку, делаю глоток. И ещё один. И ещё. Горло перестаёт гореть, мир перестаёт качаться. Таблетку он уже положил рядом — маленькую белую, рядом стакан воды. Я глотаю, не спрашивая, что это. Потому что знаю: он не отравит. Ему это не нужно.