Чтение онлайн

Молоток. Удар.

Дело закрыто за три минуты сорок две секунды.

Рекорд даже по моим меркам.

Я собираю бумаги. Гособвинитель стоит красный, как рак. Он подходит ко мне в коридоре, почти шёпотом:

— Это что, теперь так можно? Просто прийти и купить свободу за полмиллиарда?

Я не останавливаюсь.

— Можно, когда полмиллиарда — это меньше, чем стоимость одного дня простоя трёх федеральных каналов, которые принадлежат моему подзащитному. Считайте это не взяткой, а компенсацией упущенной выгоды обществу.

Он открывает рот, но ничего не говорит. Просто отходит.

В лифте я одна.

Достаю телефон. Сообщение от неизвестного номера:

«Спасибо, адвокат.

Жду вас вечером. Адрес знаете.

Поговорим о деле.

К.»

Я стою перед воротами, которых официально нет.

Официально участок на Рублёвке принадлежит кипрской компании, которая принадлежит панамской, которая принадлежит трасту на Кайманах, и дальше цепочка уходит в туман. На картах здесь лес и поле. На деле — три гектара, обнесённые пятиметровым забором из матового стекла, по верху которого даже не видно колючки: всё решает электричество и пара ребят с автоматами, которые притворяются садовниками.

Ворота открываются без звонка. Камера считала номер ещё на подъезде.

Дорога внутри — чёрный асфальт, подогрев, ни одной снежинки. По бокам светятся низкие фонари, будто кто-то выстроил взлётную полосу для одного-единственного самолёта. В конце — дом. Не особняк, не дворец. Просто дом. Два этажа, тёмный кедр, стекло, минимум света. Он не кричит «я богат». Он шепчет «тебя здесь уже ждали».

Дверь открыта. Внутри — ни охраны, ни прислуги. Только он.

Кирилл стоит в проёме, рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава засучены. Без пиджака, без часов. В домашнем, но всё равно выглядит так, будто может купить этот вечер вместе со мной и сдачи не возьмёт.

— Проходите, Анна Игоревна. Вино уже дышит.

Я захожу. Пахнет деревом, чем-то горьким и тёплым. Камин горит, хотя на улице всего минус три.

— Где все?

— У меня сегодня выходной от людей. Кроме одного человека.

Он берёт у меня пальто сам. Пальцы не касаются шеи. Ни миллиметра лишнего. Но я всё равно чувствую, как по коже проходит ток.

Гостиная огромная, но мебели мало. Диван, два кресла, низкий стол. На столе — бутылка Chateau d’Yquem 2001 и два бокала.

— Вина?

— Мы здесь не для тостов, Кирилл Андреевич. Давайте к делу.

— Дело, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Хорошо. Садитесь.

Я сажусь в кресло. Он — напротив, на диван. Между нами метр паркета и целая пропасть.

— Первое. Завтра я подаю жалобу на возбуждение дела. Основание — нарушение подследственности. Пять эпизодов якобы произошли в Петербурге, два в Сочи. Всё должно было уйти в центральный аппарат СК. Вместо этого всё свалили в Москву, чтобы удобнее было прессовать. Это уже процессуальное нарушение.

Он кивает. Медленно.

— Продолжайте.

— Второе. Три потерпевшие уже поменяли показания на полиграфе, который проводили не по инициативе следствия. Это тоже можно развалить.

— А остальные девять?

— Остальные девять — сложнее. Там есть переписки, где они сами просят денег. Я покажу, что это шантаж, а не признание вины с вашей стороны.

Он подается вперед, упирается локтями в колени.

— Вы хотите спросить, делал я это или нет?

— Нет. Я хочу спросить, кто именно вас заказал.

Тишина. Только камин трещит.

— Вы уверены, что хотите знать ответ? — говорит он наконец.

— Я не люблю сюрпризы.

— А вот мне они нравятся. Поэтому отвечу так: когда ты держишь слишком много ниточек, кто-то обязательно хочет обрезать руки.

— То есть вы знаете, но не скажите.

Он встаёт. Подходит к камину. Спина ко мне.

— Вы когда-нибудь проигрывали дело?

— Нет.

— А хотели?

Я молчу. Он поворачивается.

— Вот и я нет. До сегодняшнего дня.

Воздух становится плотнее.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что впервые за долгое время мне не всё равно, кто сидит напротив. И это… мешает.

— Кирилл Андреевич, давайте всё-таки закончим с двенадцатью женщинами. Я должна знать правду. Не для протокола. Для себя. Я поднимаю глаза прямо на него. — Вы с ними спали?

Он смотрит на меня секунду, две, три. Потом медленно, почти лениво улыбается уголком рта.

— Нет, Анна Игоревна.

Я уже открываю рот, чтобы выдохнуть облегчённо, но он продолжает, не отводя взгляда:

— Я их трахал.

Слова падают между нами, как тяжёлый камень в стоячую воду. Ни капли стыда. Ни капли раскаяния. Только спокойная констатация факта, будто он говорит о погоде или курсе доллара.

Я сглатываю. Горло вдруг пересохло.

— В чём разница?

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается прямо перед моим креслом. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Разница в том, кто кого хотел, — говорит он. — Спать — это когда лежишь рядом, обнимаешь, шепчешь глупости на ухо. А трахать — это когда она приходит сама, становится на колени и просит сильнее. Когда потом пишет «ещё» и присылает свои трусики в конверте. Когда сама назначает время и место, потому что не может остановиться.

Он наклоняется ближе. Ладонь ложится на подлокотник моего кресла, вторая — на спинку. Я оказываюсь в ловушке из его рук, но он не касается.

— Хотите, покажу переписки? — голос ниже, почти шёпот. — Там всё есть. Как они умоляли. Как приезжали. Как потом, когда я заканчивал с ними, начинали угрожать, что всё расскажут, если не заплачу. А я не люблю, когда меня шантажируют, Анна Игоревна. Поэтому платил. Один раз. А потом перестал. И вот результат — двенадцать «жертв».

Я чувствую, как кровь стучит в висках.

— То есть вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?

— Я утверждаю, что они получили ровно то, чего хотели. А потом захотели больше. Деньги, должности, славу, связи. Когда я отказал — пошли в полицию. Классика.

Он отстраняется ровно на столько, чтобы я снова могла дышать, но остаётся стоять рядом.

— И ни одна из них не сказала «нет»? — мой голос звучит хрипло, я сама это слышу.

Он усмехается. Совсем тихо.

— Сказали. Некоторые. Поздно. Когда уже стояли раком и кончали в третий раз.