Чтение онлайн

— Спасибо, — бурчу наконец, когда в голове становится тише.

— Не за что, — отвечает он и отворачивается к плите. — Яичница или омлет?

— Ни то, ни другое. Я уезжаю.

— Через три минуты, — он даже не смотрит на меня, — будет готов омлет с трюфелем. Ты вчера сказала, что если я когда-нибудь приготовлю тебе завтрак, ты хотя бы попробуешь. Помнишь?

— Ты это на ходу придумываешь или готовился? — спрашиваю, прищурившись, и отпиваю ещё глоток, чтобы скрыть, как предательски дрожит голос.

Он не отрывается от плиты, только плечо чуть дёргается (смеётся).

— Готовился, — отвечает спокойно, переворачивая омлет одним точным движением. — Когда ты вчера в третьем стакане виски начала рассказывать, что ненавидишь мужчин, которые не умеют готовить, я сделал заметку в голове.

— Этого я точно сказать не могла, — повторяю, уже жёстче, потому что чувствую, как краснею, и это бесит ещё больше.

Он ставит передо мной тарелку, не спеша, будто всё происходящее — обычный понедельник. Омлет идеально золотистый, пахнет трюфелем так, что слюнки текут без спроса.

— Могла, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Дословно: «Если бы хоть один мужик в моей жизни умел готовить нормальный завтрак, я бы, может, и не была такой стервой». Потом добавила, что омлет должен быть с трюфелем, потому что «я не дешёвка». И что если кто-то когда-нибудь это сделает, ты хотя бы попробуешь, прежде чем опять начнёшь строить из себя ледяную королеву.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

— Я была в третьем стакане Macallan 18, — шиплю сквозь зубы. — Это не считается показаниями.

— Для меня считается, — он садится напротив, скрещивает руки на груди, всё ещё без рубашки, и смотрит с этой своей полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — Ешь, Северьянова. Пока не остыл. А то потом опять скажешь, что я тебя заставил голодной остаться.

Я смотрю на омлет. Потом на него. Потом снова на омлет.

— Если я съем это, — говорю медленно, — ты больше никогда не будешь использовать против меня мои пьяные признания.

— Не буду, — соглашается он слишком быстро.

— Лжёшь.

— Конечно лгу, — он даже не пытается притворяться. — Но сейчас ты всё равно съешь. Потому что хочешь. И потому что я готовил это для тебя, а не для протокола.

Я втыкаю вилку в омлет, отрезаю кусок, подношу ко рту. Останавливаюсь.

— Одна ложка — и ты забываешь эту историю навсегда.

— Две, — торгуется он.

— Одна.

— Полторы.

— Пошёл ты, — бурчу и отправляю кусок в рот.

И закрываю глаза. Потому что это… это просто неприлично хорошо.

Он тихо смеётся. Я слышу это даже с закрытыми глазами.

— Возражение отклоняется, — говорит он мягко.

Я открываю глаза и смотрю на него в упор.

— Ещё одно слово — и я подаю на тебя заявление за моральный ущерб. И за трюфель отдельно.

— Принято, — отвечает он и отпивает кофе, не отводя взгляда.

И я ем. Молча. До последней крошки.

Мы выходим из квартиры. Дверь за нами закрывается с мягким, но окончательным щелчком. В коридоре тихо, только гудит вентиляция и где-то далеко шипит лифт.

Кирилл поворачивается ко мне, ключи легко крутит на пальце.

— Подвезти?

Я замираю на полшага.

— С каких это пор мы на «ты»?

— С тех пор, как ты спала в моём кресле, храпела и пускала слюни на подушку.

Я чувствую, как щёки вспыхивают.

— Я не храпела.

— Ещё как. Видео есть, если надо доказательство.

Я показываю ему средний палец и иду к лифту. Он следует следом, не отставая ни на шаг.

Двери открываются сразу. Мы заходим. Я встаю к дальней стене, скрещиваю руки на груди. Он — напротив, руки в карманы пальто, смотрит спокойно, но в глазах уже тот самый огонёк.

— Подвези, до дома, — говорю, не глядя на него. — Выгляжу как бомж после трёхдневной попойки.

Он медленно скользит взглядом сверху вниз: растрёпанные волосы, мятая блузка, одна пуговица расстёгнута (чёрт знает когда), юбка перекосилась, чулок со стрелкой.

— Нет, — говорит он тихо. — Не как бомж. Соблазнительно. Как женщина, которую только что хорошо оттрахали и оставили досыпать в кресле. И которая всё равно выглядит так, что хочется повторить.

Я фыркаю, но выходит скорее похоже на выдох.

— Осторожнее, Ракитин. Я твой адвокат, а не очередная подружка из твоего фан-клуба «мокрые трусики».

Он не отвечает. Просто нажимает кнопку «стоп». Лифт замирает между этажами с лёгким толчком. Свет чуть мигает.

Я вскидываю бровь.

— Что ты делаешь?

— То, чего никогда не делал, — говорит он, делает шаг ко мне, второй, и я уже упираюсь спиной в холодную стену лифта. — Не начинал первым.

И целует.

Не мягко. Не осторожно. Сразу глубоко, властно, как будто у него на это было право с первой секунды, как я переступила порог СИЗО. Одна рука у меня на талии, прижимает так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань. Вторая — в волосах, сжимает узел на затылке и чуть оттягивает голову назад, открывая горло. Его губы жёсткие, требовательные, вкус — кофе.

Я должна оттолкнуть. Должна ударить. Должна хотя бы укусить.

Вместо этого я вцепляюсь пальцами в его пальто и целую в ответ — зло, жадно, кусаю губы. Он рычит мне в рот, прижимает меня всем телом к стене, и я чувствую, какой он твёрдый.

Когда он наконец отрывается, мы оба дышим так, будто пробежали марафон.

— Возражение? — спрашивает он хрипло, не отводя взгляда.

Я облизываю распухшую губу и со всего размаха бью по лицу.

Хлопок выходит громким, резким, как выстрел в этой тесной коробке лифта. Ладонь горит, будто я ударила не по щеке, а по раскалённой сковороде. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только медленно поворачивается обратно, и на скуле уже проступает красный след моих пальцев.

Мы смотрим друг на друга. Дышим тяжело.

Он не злится. Совсем. В глазах — только тёмный, почти звериный интерес. Уголок губ приподнимается, будто я только что сделала ему самый приятный комплимент за всю его жизнь.

— Хорошо, — говорит он тихо, хрипло. — Теперь моя очередь.

И целует снова.

На этот раз я не успеваю даже подумать о пощёчине. Он просто врывается, как будто я уже давно сказала «да», просто забыла произнести это вслух. Рука в волосах сжимается сильнее — узел окончательно разваливается, пряди падают на плечи. Вторая ладонь скользит вниз, под пальто, под юбку, прямо по бедру, выше, выше, пока пальцы не упираются в кружево чулка. Я вздрагиваю всем телом, но не от холода.