Чтение онлайн

Наконец, Советский Союз. Последняя из великих империй XX века. Государство, чьим правопреемником является Российская Федерация. Государство, забытое прочнее, нежели Австро-Венгрия, и запрещенное для воспоминаний наравне с гитлеровской Германией. И, полагаю, также тщательно осмотренное и изученное американскими политическими археологами.

Что необычного в Союзе? То, что это единственная вполне реализованная и доказавшая свою жизнеспособность утопия. Сейчас говорят, что в действительности в советском государстве не было никакого социального содержания, что его правители на всех уровнях — от генсека до заводских и местных парткомов — думали только о себе и своих интересах, что уровень жизни был крайне низким. Все это верно, но лишь отчасти. Советский Союз был марксистским по своей идеологии, тоталитарным, социально-ориентированным государством. А это означало, что все его жители, в том числе и обреченные властью, обязаны были либо придерживаться марксистских взглядов, либо, во всяком случае, вести себя так, как будто они их придерживаются. В ряде философских концепций между этими позициями нет существенной разницы.

На практике марксистская утопия реализовывалась в СССР через почти методологический подход примата коллективной деятельности. С самого раннего детства всех учили, что интересы личности подчинены интересам коллектива — всегда и во всех случаях и исключений здесь быть не может. Да, конечно, в теории это подчиняло человека государству и вообще противоречило принципам гуманизма и общечеловеческим ценностям, но на практике мало кто мог ассоциировать себя с такой большой общностью, как государство (и такие люди, как правило, сразу же делали следующий шаг и начинали хранить верность человечеству в целом, что, вопреки современным представлениям и легендам, в Советском Союзе вовсе не преследовалось), поэтому на практике коллективистское воспитание приводило просто к формированию тесно связанных групп — доменов. Такими доменами могли выступать рабочие бригады, лаборатории, воинские части. И очень часто — школьные классы и институтские группы. То, что СССР, значительно уступая Западу по своим научным, производственным и экономическим возможностям, несколько десятилетий выдерживал гонку вооружений, в значительной мере объясняется высоким креативным потенциалом и значительной устойчивостью доменных структур.

Марксизм нынче не в моде, принято считать, что идея коммунизма себе исчерпала, что «левый проект» полностью дискредитирован, но и здесь все не так просто. Либерально- демократическое общество с рыночной экономикой имеет массу достоинств: высокая производительность труда, ориентация на свободное развитие личности, непревзойденный уровень жизни, позволяющий удовлетворять любые прихоти «золотого миллиарда», — но это общество воспринимается как несправедливое. Не существенно, справедливо ли оно на самом деле, но в глазах человеческих оно содержит в себе встроенную, имманентную несправедливость и потому ни при каких обстоятельствах не может реализоваться как утопия.

Я отнюдь не сторонник идеи справедливости. Я даже согласен с церковью в том, что справедливость есть прерогатива дьявола, в то время как Господу соответствует милосердие, но мир, лишенный идеи справедливости, так же далек от идеала, как и мир, утративший милосердие. Поэтому «левый проект» обречен на возрождение.

Итак, Советский Союз представляет интерес уже тем, что был весьма необычной государственной структурой: жестко идеологизированной, ориентированной на коллективное действие и социальную справедливость. Подобные принципы, проводящиеся в жизнь на протяжении поколений, породили целый ряд социальных и хозяйственных институтов, коммуникативных и психологических механизмов, образовательных и тренинговых процедур, прописывающих идеологию в реальной жизни. Эти структуры нам сегодня не нужны, но кто знает, какие детали советских «социальных машинок» могут понадобиться нам завтра?

Проблема заключается в том, что советские реалии ушли от нас. Их уже нельзя

увидеть, их можно только реконструировать для изучения. С каждым годом Советский Союз погружается глубже в прошлое, и задача восстановления его облика становится все сложнее. Речь идет по сути о создании специальной академической организации — Института СССР, ориентированной на исследование последней великой империи XX века.

Во всяком случае, представляется удивительным тот факт, что в нашей стране есть Институт США и Канады, но нет Института Советского Союза.

Или, может быть, подождем, пока его создадут за океаном?

События второй половины прошлого века, которые я квалифицирую как катастрофические, инициировали на Земле некоторое повышение интереса к истории. Если в семидесятых годах XXII столетия лишь одна из пятидесяти тысяч научных работ касалась событий человеческого прошлого и их интерпретации, то сейчас — одна из двух с половиной тысяч [15] . И наконец, «роковые тридцатые» возродили такое, казалось бы, напрочь забытое понятие, как исторический роман.

Не следует заблуждаться: интерес этот достаточно поверхностен. В конце концов, из 20 миллиардов жителей Земли и периферии занимаются историей не более полутора миллионов, из которых две трети специализируются на Тагоре, Леониде, Саракше и прочих внешних мирах.

Мы (человечество) слишком привыкли к тому, что знаем историю. Мы даже думаем, что умеем ее творить.

Для большинства землян знакомство с событиями прошлого ограничивается рассказами Учителя да парой книжек с изложением стандартной теории исторических последовательностей. В книжках она выглядит простой, как бином Ньютона, и очевидной, как Второе начало термодинамики. Последнее, кстати, верно. Как и Второе начало термодинамики, теория исторических последовательностей ниоткуда не следует и является обобщением «многовекового опыта существования человечества».

Теория исторических последовательностей была разработана в семидесятых годах XX столетия. Как и базисная модель феодализма, она опиралась прежде всего на разработки академика И.Дьяконова [16] .

И.Дьяконов в хаосе событий, последовавших за Пражской весной 1968 и распадом Европейского союза, оставался ортодоксальным марксистом. Высокообразованный человек, специалист по истории Древнего Мира, он, обработав колоссальный объем материала по сравнительной истории стран Европы, Азии, Северной и Южной Америки, сформулировал понятие «исторических последовательностей» и рассмотрел поле операций над ними.

От многих моделей исторического развития, созданных в то время (Тартаковский [17] , Ларионова [18] , фон Арним [19] , Д. Ачесон [20] и др.), теория Дьяконова отличалась наличием элемента предсказания. Малоизвестно, что с точки зрения господствовавшей тогда парадигмы, это считалось недостатком, более того, таким недостатком, который ставил теорию за пределы науки вообще. «Марксистская астрология» — не самый резкий отзыв современников о ставшей через десять лет классикой книге «Пути истории» [21] .

Ситуация изменилась, когда предсказания Дьяконова одно за другим начали сбываться. (События 1974 г. в Германии, знаменитый съезд НСДАП 1977 г., динамика расширения Союза коммунистических государств.) После путча Зуна Паданы сомневаться в прогнозах Дьяконова и соответственно в его исторической модели, объявленной наконец теорией, стало как-то неловко. Для друзей и для недругов Дьяконов стал новым Ньютоном, раз и навсегда решившим основную задачу истории.

Собственно и сама наука История казалась исчерпанной. Человечеству, которое дотянулось до Звезд, она перестала быть интересной.