Чтение онлайн

Когда Гагарин полетел в космос, многие семьи в России жили в коммуналках, полоскали белье у колонок и имели один телевизор на весь двор — у Петровых — там отец подполковник. А не надело ли космонавту государство Российское, с молчаливого его согласия Колечко Всевластия? Одно из. Еще как надоело! Иначе откуда у него эта мгновенная власть над Космосом — первая в истории человечества: чудо, миф и память на века. Что ж, как наши сказочные герои, не убоялся он и заплатить за легенду. Выковал ли Альберт Эйнштейн свое Кольцо, или его раньше потерял изобретатель коллоидального газа и всплыло оно веком спустя? А сколько их вообще было в реальности — больших, малых и совсем малых Колец, несущих в себе неизбежное зло перемен? Или не зло, а перемены, окрашиваемые нами в цвет надежды, отчаяния или устойчивости…

Так была ли Четвертая Эпоха? О ней у Толкина ничего не сказано, только разве намек есть, что в Хоббитании стало плохо. Хотя Кольцо уничтожено.

Вместо того чтобы принять на себя дар этого Кольца, вынести эту истину и преодолеть страх перед магической или технологической сущностью, мир бросил свои силы на его уничтожение. И спокойствие, и благодать невысоких обывателей (обитателей) Хоббитании ушли вместе с войной. Так что вместо мира, развитого под влиянием опасного фактора, получился мир, отравленный борьбой против неведомого. И главная победа над своим страхом одержана не была. И дети, пытливые и жестокие, наверное, пошли искать виноватых — тех, кто уничтожил волшебную палочку, забыв вычислить, зачем попала она в этот мир. Еще хуже, однако, если не пошли… Ну что, я правильно усвоила твою философию, пророк в отставке?!

Кстати, вот еще…

Те, кто проходит толкинскими тропами, делится на две категории — маленькую и большую. Маленькую составляем мы с тобой и с нами те, кто охраняет пространство толкинской семантики, исследует и обосновывает права толкинского мифа на жизнь. Большую составляют пристрастные любители Толкина: барды, отдавшие свое творчество любимой и единственной эпопее, играющие в РИ на основе толкинских построений или взявшие на себя роль героя и большее время суток осознающие себя таковым. Этика, нормированная по Толкину, по крайней мере, не худшая из тех, которые выработала система «человечество». Изрядная доля диалектики позволяет «толкинувшемуся» персонажу всерьез усовершенствовать свои знания о человеческих слабостях, способах их преодоления, усвоить идеалы дружбы и даже постигнуть некую относительность этики, посетив, например, тот же Белый Совет. Еще эти «продвинутые» умеют зло и непредвзято высмеять всякую власть, еще они нетерпимы к лицемерию и удивительно терпимы к людям. Конечно! Ведь «проклятый хоббит занимает полседла», и то ничего — дальше ехать надо. Жаль, если в «добром будущем Вашем» эти несуразные поклонники Профессора переведутся,

переродятся или спрячутся, став маленьким народцем, забывшем дорогу в агрессивно- технологический мир.

Джон Рональд Роуэлл Толкин

История не знает сослагательного наклонения. В ней факты священны, события достоверны и лишь заслуженные ученые вправе оспорить найденные или раз и навсегда установленные цифры и толкования. Единственность, безальтернативность прошлого — парадигма, господствующая как в науке, так и в обыденном сознании; лишь фантастика иногда позволяет себе задавать «неудобные» вопросы: «Что было бы, если?..» Однако и в фантастике речь идет, как правило, не о нашей Реальности, а о параллельных или воображаемых мирах.

Мы привыкли считать прошлое объективным, то есть, как сказал бы физик, «не зависящим от Наблюдателя». Но является ли привычка аргументом?

Историк, как правило, не бывает очевидцем изучаемых им событий. Информацию о прошлом он получает через посредников, в роли которых могут выступать письменные источники или предметы материальной культуры — от обломков глиняных сосудов до статуй Праксителя. Тексты — предпочтительнее.

Письменные источники бывают разные. В данную категорию входят государственные архивы, школьные сочинения, художественные тексты, письма, мемуары и описания, и судебные протоколы, и еще очень многое. Эти документы объединяет одно — ненадежность.

На самом деле доверие российских (в особенности) обывателей и ученых к ДОКУМЕНТУ трогательно и смешно. Директор энской птицефабрики, всю жизнь выполняющий план путем приписки 3-5-10-90 бумажных процентов к реальным показателям, раздувается от гордости за канувшую в Лету державу, читая советские статистические ежегодники семидесятых годов. Переводчик, еще вчера насмехавшийся над советскими «документалистами», ухитрившимися из 120 выпущенных немецких установок «Фердинанд» подбить более 3000, сегодня с полной уверенностью пишет о 352 вражеских самолетах, сбитых Эриком Хартманом, «белокурым рыцарем Рейха», ссылаясь на немецкие документы и «собственноручные» Эрика Хартмана заявления… Историк с серьезным видом переписывает у коллеги рассказ о смерти Перикла от чумы во время эпидемии в Афинах, как бы и не замечая, что при скученности населения в афинском укрепленном лагере, при тогдашнем состоянии медицины и санитарии эпидемия чумы продолжалась бы не два года, а максимум 2,5 месяца (за это время вымерло бы от 95 до 100 процентов населения Афин и погибло бы около 2/3 осаждающей армии, на чем Пелопоннесская война немедленно бы и закончилась). Летописцы приводят на Русь неисчислимые орды монголов — в сотни тысяч, даже в миллионы человек, — и не надо спрашивать у них, как конная армия таких размеров могла хотя бы перемещаться (я не говорю, питаться) зимой в лесах Владимиро-Суздальского княжества.

Но проблема состоит вовсе не в том, что источники врут.

Прежде всего они отражают субъективную информированность автора. Увы, стремясь поведать потомкам «правду, только правду, всю правду и ничего, кроме правды», «отшельник в тесной келье» может добросовестно заблуждаться.

— И часто так бывает? — могла бы спросить Алиса.

— Всегда, — ответит Чеширский Кот.

Далее, обычно письменный источник написан на языке либо вовсе мертвом, либо с тех пор заметно трансформировавшемся. Это означает, что перед исследователем встает проблема перевода или в более широком смысле проблема интерпретации текста [4] .

Изложенное общеизвестно. Общеизвестны и методы преодоления «указанных трудностей»: сопоставление различных источников, соотнесение их с данными археологии, использование логики, аналогий, статистического анализа — иными словами, контекстная интерпретация документа. Речь по сути дела идет об усилении информации.

«Мы, конечно, не рассматриваем археологические находки и тексты как истину в последней инстанции. (Ну, почти не рассматриваем.) Мы принимаем источники как информационный след от события, позволяющий тем или иным способом воссоздать это событие. Восстановление прошлого по оставленным им следам в настоящем — и есть работа историка».

Сие понятно, но ведь речь идет об известной и давно исследованной до конца физической задаче — восстановить исходный сигнал по его ослабленному подобию. В радиотехнике для этого существует усилитель. Однако он, во-первых, усиливает наряду с сигналом посторонние шумы, а во-вторых, сам вносит в сигнал дополнительные искажения. И данное явление, ограничивающее возможности усиления информации, носит не технический, а физический характер. «Идеальный усилитель» запрещен Вторым началом термодинамики. То есть в нашей Вселенной он не может существовать. Ни сейчас, ни в светлом будущем. Ни на Земле, ни в «одной далекой галактике».

Рассмотрим механизм интерпретации на примере известного анекдота. Конференция историков конца тридцатых годов. Выступает представитель арийской делегации: «Великие немецкие ученые, произведя раскопки в районе поселений древних германцев в Растен- бургском лесу, обнаружили там медную проволоку. Это неопровержимо свидетельствует, что древние германцы знали телеграф!». Слово предоставляют русскому историку: «А вот мы, тщательно изучив поселения Киевской Руси, представьте себе, не обнаружили никаких следов проволоки. Из этого со всей очевидностью вытекает, что славяне в девятом — десятом веках широко использовали беспроволочный телеграф». Смешно? Но при желании очень легко построить интерпретацию источников, обосновывающую последнее утверждение.