Чтение онлайн

При виде будущей тёщи оторопел от её несходства с дочерью. Вспомнилось сравнение:

как гвоздь на панихиду. Плотная кургузая фигура без шеи, глубоко утопленные глаза, короткие, даже на вид жёсткие волосы с проседью. Рот стянут щёпотью, никакая улыбка не просочится. «Мама, — Марина положила руку ему на плечо, — мы с Аликом решили пожениться, сегодня он переезжает к нам, ладно?»

Неужели эта колода — её мать?! Он улыбнулся, протянул руку и галантно шаркнул кедами. Марина прыснула, за ней он сам, всё ещё с протянутой рукой.

— Сначала переедет, а потом женится?

Говорила она скрипучим голосом, обращаясь к дочери, словно Алика не было. Марина смущённо замолчала.

— Что, ему жить негде? Так у меня не постоялый двор.

Чтобы как-то распорядиться протянутой рукой, Алик поправил пачку сигарет в кармане рубашки и вмешался в беседу.

— Вы, главное, не переживайте. Мы с Мариной уже подали заявление. Пока поживём у нас, моя мама будет рада.

…в чём он отнюдь не был уверен. Но тогда, под окрыляющим кайфом, ему казалось: обрадуется, конечно. В отличие от тебя, мымра. Стало весело. Не всё ли равно, где жить, если с Мариной? И не всё ли равно, рада будет его мать или нет, кто её спросит.

Женщина скептически взглянула на него.

— Жених… А как я знаю, вдруг он не женится?

Ничто не могло испортить Алику кайф — он был на подъёме, каждая частичка тела ликовала.

— В залог серьёзности моих намерений я вам оставлю свои парадные носки, — он с готовностью наклонился развязать кеды.

Лица мымры не видел. Услышал только: «Смотри, Мариша, наплачешься». Сняв кеды, он сидел на тёплом полу, вытянув босые ноги — ни «парадных», ни других носков не обнаружилось.

Он ослабел от смеха и долго не мог встать; оба хохотали.

Никому из двоих не могло прийти в голову что слова обернутся пророчеством.

Он хотел рассказать сестре про Марину, про дочку, но смотрел и смотрел, как серьёзный малыш на скамейке, его племянник, пил лимонад, а Ника придерживала бутылку.

Помнит ли она тот ослепительный день встречи, день мороженого?

В тот день он рассказал бы ей всё, ничего не скрывая, чтобы ложь — умелая, стыдная, ненужная — не стояла между ними теперь, когда оба стали взрослыми. Готов был распахнуться полностью — Ника поймёт, она всегда его понимала. Пускай она знает: он — чистый, вот уже год и два месяца не кололся и не закидывался, как обещал жене, вены показал бы — ни единой точечки. Косячок — это да, это святое.

Не распахнулся, не рассказал: сестра повела мальчика за дерево, на ходу расстёгивая комбинезончик. Алик закурил в ожидании. Солнце прищурилось, и тень от скамейки побледнела, почти слилась с песком.

— Алька, нам пора, — торопливо проговорила Ника. — Попрощайся с дядей Аликом, — это уже сынишке, который вцепился в неё руками и спрятал голову.

Сестра улыбнулась.

— Ужасно застенчивый. Звони, придёте в гости. Буду ждать!

…может, и ждала, кто знает? Однако не позвонил — ни на следующий день, ни потом. Собирался, но что-то удерживало: то ли долгий пробел в их отношениях, то ли вечная его нерешительность. И чем дольше откладывал, тем более ненужным стал казаться звонок, так и не воплотившийся.

…Где давний яркий день и радостное чувство: моя сестра? Ту счастливую жизнь жил кто-то другой — вон он сидит на скамейке и всё ещё улыбается, провожая взглядом уходящие фигурки, большую и маленькую, а слепой старик в давно не стиранном спортивном костюме наблюдает за ними с дивана — не глазами, а памятью, — или тем, что от неё сохранилось.

— Это Мика, — повторила бабушка.

Мартын, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий… Никакого Мики. Так можно называть ребёнка или игрушку. И почему «Мика», если на фотографии дедушка?

Имена звучали непривычно для слуха — в классном журнале преобладали Тани, Володи, Серёжи. Единственная Мария наотрез отказывалась от своего имени и требовала, чтобы её называли Мариной. Позднее в моду войдут экзотические имена: Эдуард, Регина, Злата — для того, чтобы лет через тридцать смениться Иванами, Дарьями… Мода повторяется: прилив — отлив.

Ника забегала к бабушке после школы, сбрасывала ранец. Делать уроки не хотелось. А подай мне, золотко… Альбомы стали тяжелыми для её рук. Куда-то подевалась и потому забылась большая фотография с загадочным Микой. Ника путала многие лица. Кто здесь

Артемий? Где Мартын и где Родион? Если бы можно было надписать имена, как на тех бумажных куклах, которые она в детстве вырезала из бумаги! Владислав, Игнатий, Мария, медленно перечисляла бабушка, но Ника торопилась увидеть знаменитое платье, о котором рассказывала мама; дальше, дальше! Вот: Лидия стоит рядом с отцом, их головы почти соприкасаются, матросский воротник немного съехал в сторону. Снова мама, на этот раз в расклешённом пальто, на шее светлый шарф. Она же на велосипеде, в клетчатом плаще и сдвинутом набок берете. Лидия с кошкой на руках, а мама не хочет ни кошку ни собаку. Высокая девочка-подросток в полосатом купальнике — тоже мама; мама… мама… Сёстры вдвоём: одинаковые тёмные платья, стянутые ремнями, галстуки со значками, высокие зашнурованные ботинки; на головах пилотки. Мама с Полей — пионерки? Инка не удивилась: а что такого, мы же пионерки.

Второй альбом, в кожаной обложке с полысевшими вытертыми углами и тусклой позолотой обреза, лежал в самом низу. Многие страницы пустовали. Судя по неровным клочкам, некоторые карточки приклеивали для надёжности, а потом выдирали, оставив пустые места. На первой странице красовалась церковь: одинокая, с высоким острым шпилем и строгим крестом. Ни подписи, ни года; церковь и церковь.

— Кирха, — поправила бабушка, — кирха, где Мику крестили.

Незнакомое хриплое слово Ника пропустила, потому что всплыл таинственный Мика, подтвердивший себя на следующей странице светлоглазым малышом, воткнутым в пышное белое платьице. Малыша держала на коленях женщина со вздёрнутым носом, тоже светлоглазая и светловолосая. Та же курносая женщина запечатлена на свадебной фотокарточке — длинное белое платье, фата до пола, букет в руке. Рядом и жених — чёрный костюм с бутоньеркой, гладко выбритое лицо под волосами, разделёнными прямым пробором. Старомодные дядька и тётка интереса не вызывали, зато в карточку с ребёнком всматривалась долго. Такие же пухлые ножки маленький Алик просовывал сквозь прутья детской кроватки. Впоследствии Ника узнае т этот обнимающий жест у Мадонны на музейных полотнах, открытках, узнае т оберегающие руки, словно они могут защитить и спасти дитя.

— Кирха, — повторила бабушка, словно откашлялась, — свекровь моя чухонка была.

Вон та остроконечная церковь — кирха; а чухонка кто, неряха? Мама ругала: где ты так зачухалась, опять за сараями? Когда играли в прятки, то первым делом за сараями прятались: там узкий проход и почти вплотную проходит забор, однако можно вляпаться в кучу. Когда братишка приходил с чердака, где они торчали с Вовкой, зачуханным, она снимала паутину с его пальтишка, а он дрожал от страха: боялся пауков.

Чухонка оказалась самой настоящей финкой, которая носила марсианское имя Улла, а в альбом попала по уважительной причине, поскольку была матерью деда, Доната Подгурского, и Мики. Вернее, сначала — Мики, Донат родился спустя два года.

— Свекруха моя покойная. Твоя прабабка, — добавила бабушка.

Старомодный дядька рядом со «свекрухой» был не кто иной, как Матвей Подгурский, Никин прадед.

— Финляндия же за границей? И прадедушка чухонец?

То, что для бабушки было кристально ясно, Нике только приоткрывалось, порождая путаницу в голове. Сначала Финляндия никакой заграницей не считалась, а потом вдруг стала, вот и пойми. Финны жили в России, как и вся Финляндия, но в учебнике истории про это ничего не говорилось — там изнурённые рабы строили в Египте пирамиды под палящим солнцем, им было не до Финляндии. Старинная фотография позволяла рассмотреть витиеватую вышивку на платье чухонки, с от воротника донизу.