Возвращение
Шрифт:
Письма пережили деда, фотографические склепы — бабушку. Перейдя жить к тётке, Ника укладывала учебники в ящик шкафа, где наткнулась на старые альбомы. От нежелания готовиться к экзамену вытащила их на белый свет — любопытно стало, что же так пленяло в детстве, неужто нелепые старинные моды?
Теперь она разглядывала снимки более пристально, находила надписи на обороте, вспоминала имена. Наткнулась на пионерскую фотографию матери с тёткой, вспомнила разговор с Инкой и только сейчас увидела внизу крохотные цифры «1938».
— Пионеры появились при советской власти, а мы с Лидой были скаутами. — Полина была сбита с толку.
— Но вы в пионерских галстуках?..
— В скаутских. Скауты носили синие галстуки.
На чёрно-белом снимке они выглядели серыми.
В Америке скаутские клубы — часть повседневности. Существует ли у них официальная форма и если да, то какого цвета галстуки они носят, Вероника не знала; слово «пионер» имело совсем иной смысл, нежели привычный образ красного галстука и вскинутой в салюте руки во время линейки.
…Альбомы были забыты, как за ненадобностью забываются многие вещи, пока кто-то не извлечёт их на свет. Вернувшись домой в один из осенних вечеров, Ника застала тётку в бабушкином кресле с толстым альбомом на коленях и долго, палец за пальцем, стаскивала перчатки. Видя человека изо дня в день, его старения не замечаешь, но сейчас, когда свет лампы падал на страницы, а на стене дыбилась тень кресла, сходство тётки с бабушкой поразило.
«Принеси мне, золотко, очки…»
Тётка обходилась без очков.
— Давно хотела посмотреть, а всё руки не доходили. Думала: выйду на пенсию, тогда; но зачем ждать? Этак и перезабуду всех. Елизавета Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий…
— Мика. Ты забыла Мику.
…Ничего и никого Полина не забыла. Её рассказы были похожи на раскрашивание контурной карты, кошмара Никиного школьного детства — распластанный на парте лист с огромной, в трещинах, льдиной с голубыми водами вокруг, и ты безнадёжно теряешься в белом безмолвии бумаги, соскальзывая в анонимное море.
Надо было учиться жить без Мишки, и кто бы подумал, что старые фотографии могут отвлечь. Альбомы со стола не убирали. Вечером пили чай, и Полина продолжала своё повествование. В её рассказах не было скрытой неприязни к «чухонке» — была бабушка-финка, приветливая, ласковая, смешливая. Матвея, деда, вспоминала как человека нелёгкого, требовательного и подчас вздорного.
В Библии стройная система родства: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и далее по нисходящей. Матвей, прадед, рос сиротой. И всё же: кем и откуда были его родители, прежде чем он осиротел? Альбом молчит, и получается, весь их род пошёл от Матвея Подгурского, а до него — пустота, длинный прочерк, тянущийся разве что к Аврааму, родившему Исаака…
Матвей Подгурский гордился, что на казённый кошт окончил городское уездное училище, где преуспел в математике настолько, что мог бы поступить в гимназию, но вместо этого определился счетоводом на джутовую мануфактуру. Упорство, честолюбие и способности открывали перед ним обширные горизонты бухгалтерии. По счетоводческим делам ему приходилось ездить в Санкт-Петербург, в акционерное общество, коему и принадлежала джутовая мануфактура. Как он познакомился с Уллой, барышней на выданье из семьи выборгского предпринимателя, дед умалчивал, и его крутой нрав не располагал к расспросам. Улла, финская бабка, оказалась более словоохотливой. Она гостила зимой у родственников в Санкт-Петербурге и в сопровождении старшего брата и кузена отправилась на каток, где к ним лихо подкатил незнакомый молодой человек и представился Матвеем Подгурским, представителем акционерного общества, что в некотором роде соответствовало действительности. Новый знакомец превосходно катался, ловко поднял уроненную на лёд муфту и вручил с восхищённым комплиментом: «Прелестная белочка». Неуклюжий, к тому же дерзкий комплимент — муфта, пелерина и шапочка барышни были оторочены соболем — Уллу не рассердил, а рассмешил.
— По-моему, бабушка решила, что слова относятся не к муфте, а к ней, из-за светлых волос, — предположила Полина.
Как бы то ни было, знакомство состоялось и продолжилось: Матвей Подгурский нанёс визит санкт-петербургским родственникам Уллы, а ещё через недолгое время, будучи в Выборге, представился семье: шаг более дерзкий, чем комплимент на льду. Назвать семью благополучной было бы оскорблением: отец Уллы был успешным лесопромышленником (в интерпретации бабушки Веры — «владелец лесопилки»). Сын должен был со временем унаследовать предприятие, дочке подыскивали достойную партию, и появление на горизонте православного почти-бухгалтера без роду без племени никто не принял всерьёз, ибо родительским планам оно не могло воспрепятствовать.
Улла решила по-своему, выдернув из букета женихов (изысканного, за исключением единственного, по недоразумению там оказавшегося) — как раз это недоразумение по имени Матвей Подгурский; выбрала не иначе как от его непохожести на привычное окружение. Гнев отца никогда не распространялся на любимицу — вспыхнул было и погас, не разгоревшись. Не последнюю роль играло сиротство жениха: коли смог в люди выбиться, будет толк.
…к чему эти подробности, тем более что Ника не обладала тёткиным талантом рассказчика. Что из своего повествования Полина помнила сама, что додумала (и насколько верно), не известно. В памяти жил её голос — глубокий, тёплый, увлечённый. И в классе литературные герои, вместо того чтобы смиренно занять нишу «лишних людей», облекались плотью, превращаясь в любящих и жестоких, щедрых и скупых, ограниченных, смешных, хвастливых, но понятных и живых людей. Точно так же оживали старые сепии: застывшие лица меняли выражения, дамы переглядывались и поправляли шляпки, мужчины с облегчением откашливались, меняли позы, улыбались, закуривали, и невеста подносила к лицу букет. Елизавета, Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий и другие, давно ушедшие в небытие, обретали голоса, но для этого нужен был дар извлекать из картонок живых людей особыми, свойственными только тётке, словами.
Ника не умела. Для её детей все имена навсегда останутся чужим мартирологом, а файл со снимками и скупыми жизнеописаниями повиснет в компьютере, чтобы кого-нибудь озадачить, например, строчкой: «Итак, мезальянс состоялся. Через год, в 1902, родился Мика, через три года Донат».
30
Если б он знал, что обречён на тьму, копил бы солнечные дни, запомнил бы каждый блик, каждый солнечный зайчик, прыгавший по стене, чтобы доставать их из памяти, как из кошелька, перебирать по одному, пересыпать из ладони в ладонь, словно согретые монетки; подставлял бы бесконечному свету лицо вместо того чтобы торчать в постылой тени. Правда, каждый обречён на тьму — Жорка давно там; а тебе выпала возможность примерить эту тьму заранее.
Родителей Жорки, включая отчима, сблизила беда. Главной задачей маленького «родительского комитета» стало постоянное наблюдение, навязчивая опека, спастись от которой было нелегко. Жена Эндрю сгинула, как Шамаханская царица.
Жорка ускользал от пристального надзора родных. Он вызывался сбегать за молоком, брал авоську и пропадал. Продавщица, давно знакомая с семьёй, клялась, что купил два пакета, беременную вперёд себя пропустил, такой вежливый! А молоко свежее, с утра завезли… В другой раз он собирался на концерт с девушкой и советовался с матерью, какие цветы купить; вместе с советом получил пятирублёвку. Появился под утро с кровоточащей губой и стеклянным взглядом; его раздели и уложили в постель, как ребёнка. Такие исчезновения происходили постоянно.
Когда мать с отчимом, издёрганные постоянным бдением, уехали на несколько дней, все заботы легли на капитана. Ранний звонок из милиции сдёрнул Эндрю с кровати. Жорку нашли в огромной куче мусора позади больницы — без сознания, но живого, в крови и грязи. Знал Алик эту яму за больницей — огромную раззявленную в жёлтом песке челюсть, полную медицинских отходов. Тогда, в конце семидесятых, не существовало специальных контейнеров, и в яму сбрасывали всё, отработанное больницей: стеклянные пробирки от анализов, мерзкие, страшные комья окровавленной ваты, бинтов и тряпок, разбитые шприцы… Санитарка, тащившая в яму таз из операционной, заметила шевеление; позвонили в милицию. Сам ли Жорка туда упал или кто-то столкнул, спросить было не у кого, да и какой смысл? Весь в мелких порезах от стекла, но живой, Господи!.. В другой раз его нашли зимой в отдалённом районе, сплошь производственном, на автобусной остановке, в беспамятстве и полураздетого.