Возвращение
Шрифт:
— Есть идея. — Шахтёр привычно сощурился от дыма. — Письма можно издать: сначала в журнале, с продолжением из номера в номер, а потом отдельным сборником.
Ушлый Шахтёр уже договорился с редактором нового журнала.
— Кореш мой старый. Он знает: я что попало не предложу. Приноси письма.
От такой перспективы захватывало дух. Предстояло заручиться официальным согласием на публикацию от наследников. Алику понравилось весомое слово наследники, серьёзное отношение к затёртым бумажкам, но простая мысль отрезвила: письма хранила тётка, которая несколько лет лежала на кладбище; где письма, и кого считать наследниками? Сдуру сунулся к матери, слишком поздно осознав ошибку.
— Что за вопрос? Я наследница, конечно, мне и решать.
…о чём она с обаятельной улыбкой сообщила Шахтёру, которого привёл Алик. Последовал неизбежный кофе, тоненькие ломтики лимона на блюдце, нарядно зашуршала фольга разворачиваемого шоколада. «Может быть, хотите чего-то покрепче?» — «Спасибо, кофе достаточно крепкий». Чувствовалось, что ему хотелось поскорее приступить к делу, но приходилось считаться с болтовнёй хозяйки.
Завидую вам, журналистам, у вас такая интересная работа… Знаете, я тоже могла бы писать — в жизни случаются яркие моменты, память инструмент ненадёжный… Конечно, профессионал — это иначе… Расскажите о своей работе!
Шахтёр подцепил прозрачное колёсико лимона и опустил его в чашку. Вопреки привычке, сигарету держал в пальцах и вовремя стряхивал пепел. Алику хотелось «чего-то покрепче», но мать не повторяла предложения.
— Могу я взглянуть на письма?
Лидия замялась. Письма, видите ли, хранятся — в смысле, хранились — у моей покойной сестры. Не могу смириться с потерей до сих пор беру трубку, чтобы позвонить — и вспоминаю… Мы были очень преданы отцу… преданы до исступления.
— Сочувствую, — вставил Шахтёр. — А где же письма теперь?
Лидия растерялась. Она приготовилась к долгой уютной беседе (подведённые глаза, старательная укладка), чтобы блистать остроумными репликами, и недоверчиво всматривалась в хладнокровное усатое лицо: неужели ничего, кроме писем, его действительно не интересует?
— Откровенно говоря, затрудняюсь… возможно, сестра передала письма моей дочери, хотя сомнительно…
— Подскажите, пожалуйста, как мне связаться с вашей дочерью?
Лидия закурила. Скорбная морщинка легла на переносицу.
— Я, собственно, предвидела, что дорогие для меня письма могут пропасть, поэтому мы с сыном (кивок в сторону Алика) их выучили наизусть. У вас есть магнитофон?
— Я звукозаписями не занимаюсь. К тому же любую запись можно оспорить — ни вы ни я не сможем доказать, что это не художественный вымысел. Я надеялся, что вы располагаете документальным материалом. Очень жаль. Я хотел бы поговорить с вашей дочерью, вдруг письма у неё?
— Не думаю, — мать покачала головой. — Она наверняка выбросила. Будь они у меня, я помогла бы вам в работе — отец писал в окопе, там ошибки, запятые пропущены …
— Письма должны быть аутентичными. Материал принято публиковать в оригинальном виде. Таковы правила.
Шахтёр встал. Его цигарка привычно повисла на губе. Он поблагодарил за кофе, попрощался и направился к двери.
Она всё врёт, Ника не выбросила, она никогда бы… Почему он не сказал это вслух, не вышел с ним, ведь уже двинулся было, но оклик матери и дверной щелчок совпали, тот уже спускался по лестнице.
— Тоже мне, журналист. — Зажигалка полыхнула пламенем, мать закурила. — Ни за что не доверю ему папины письма!
Конечно, не доверишь — их у тебя нет.
Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая…
…На телефонный звонок никто не ответил. Едва он положил трубку, телефон затрещал. Громко, панически закричала Валюха: «Не просыпается!.. Всю бутылку вылакал, я вчера принесла…» Такое бывало: Жорка вошёл в глухой торчок, и чем он закинулся перед Валюхиной бутылкой, можно было только гадать. Мать устраивала его в одну и ту же камерную неприметную больничку, где он подолгу лежал под капельницей, с измученным и чужим грязно-гипсовым лицом, медленно оживая.
Так начался субботний день в том августе — проклятый день в проклятом августе. Капельница Жорке не понадобилась. Алик не мог смотреть на его мать, а ей было безразлично, смотрит кто-то на неё или нет. Валя принесла стакан с водой, так и оставшийся невостребованным. Жоркиного лица не было видно, словно человек отвернулся к стене и уснул, протянув руку к подушке — безвольную неживую руку с одинаковыми тёмными точками похожими на укусы насекомых.
Только рука запомнилась.
Жизнь, обречённая на успех — жизнь обречённая. Жизнь длиною в двадцать восемь лет.
Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая… Плотная, тонкая. Тонкая рука в тёмных точках. И худая рука матери, собирающая тонкие острые тёмно-жёлтые осколки.
Глоток. И снова: конверт — плотная, тонкая…
Для сестры Жорка не вернулся из Афгана — здесь не туманное многоточие, а жирная точка, скорбная пауза; в самый раз закурить. И не циклиться на провалах во времени, это не что-где-когда: пойми, сестрёнка, память уже подводит… Главное (маленький глоток — и хватит), нельзя застревать на одной теме, надо, как в интервью, быстро переключать с вопроса на вопрос, использовать паузы для прыжка к следующему, и важно ли, что перепрыгиваешь через годы? Спросить, ненавязчиво так: «Я говорил про свой бизнес?»
И рассказать.
От солидного слова «бизнес» приятно кружилась голова. Влад убеждал, что от него требуется только составлять списки самых дефицитных книг, а типография будет оформлена на другого человека. «С твоим нюхом на книги это серьёзные бабки. Всё на кооперативных началах. А что не на твоё имя, так скажи мне спасибо: там одни налоги весь навар съедят, оно тебе надо?»
По словам ушлого Влада, всё складывалось идеально: помещение снято, оборудование закуплено, люди хотели подработать. «Сбыт я беру на себя, всё законно. Твоё дело добывать товар и налом бабки получать».
Жоркины слова, что Влад кинет, Алик помнил, однако придраться вроде было не к чему. Влад привёл его в типографию — хорошо знакомое место, Алика не раз бывал здесь, работая в газете. Закупленное оборудование ничем не отличалось от прежнего, но в этом он ничего не понимал, а когда Влад показал стопки отпечатанных книг, от знакомого острого запаха закружилась голова, Алик узнал бы его под любым кайфом. «Астрология» — Гумилёв — «Исцели себя сам» — «История Отчизны» — гороскопы с разноцветными кругами на обложках — разные «Воспоминания», чьи-то «Записки», календари. На титульном листе мелкими буквами было напечатано непонятное слово: «Параллакс». Оказалось, название кооператива.