Чтение онлайн

Алик полез в карман за сигаретами.

— Н-но!.. — дёрнулся бдительный Лёнчик.

Дух бросил ему: «Разберусь», — и повернулся к Алику.

— Руки чего трясутся, с бодуна?

Будто сам не видел.

…Он опустил руку за диван и вытащив бутылку, глотнул жадно, будто стоял в то ноябрьское утро в цеху, когда колотило от похмелья, холода и страха.

— Принеси, — бросил в сторону двери Дух.

Волна промозглого холода, стук, словно тяжёлая дверь ударила прямо по голове, и плотный коротышка, не глядя на Алика, протянул хозяину бутылку.

Дух смотрел, как Алик нетерпеливо сорвал крышечку и запрокинул голову, жадно глотнув; ещё… всё, пока больше нельзя; с сожалением оторвался и перевёл дыхание. Привычно подкатила тошнота. Только не сейчас, о господи только не сейчас. И чтобы не забрали бутылку.

— Вдень ещё, — голос прозвучал почти сочувственно.

Лёнчик стоял, чуть расставив ноги, руки были сцеплены впереди. Тот, сзади, возился около электрического щитка. Алик снова припал к горлышку. Вдруг ярко вспыхнули лампы на потолке.

Водка согрела, притупила страх, оставив равнодушные, вялые мысли: дурак, не слушал Жорку — сволочь Влад — у Лёнчика фирменные штаны с лампасами, кроссовки клёвые — здесь убивать будут или… — Влад меня подставил — и водки дали, потому что замочат — вот почему он из бара слинял, гад — я ни о ком не успеваю подумать, а надо про главное — мордоворот с генеральскими лампасами — вот как выглядит их разборка — или он с тренировки приехал — увезут в машине — будут сигаретами жечь, а в лесу шлёпнут, там безопасней — я ни о ком не успеваю подумать —

Тошнотный клубок подкатывал к горлу, Алик судорожно сглатывал, чтобы не извергнуть выпитое перед ними, которые пришли его убить. Лучше умереть от выстрела — просто умереть, а не валяться в собственной рвоте. Закурить… Он потянулся в карман за сигаретами, но Лёнчик угрожающе рявкнул: «Руки!..». На цементный пол упала бутылка, с оглушительным звоном разлетевшись во все стороны, — пустая, к счастью, — пусть бы Лёнчик наступил на стекло своими «адидасами», хотя плевать я на него хотел.

— Я что, покурить не могу?

— Кури, — кивнул Дух и бросил Лёнчику: «Подожди в машине».

Руки почти не дрожали.

Он отправил этого гада заводить тачку, а ему дали выкурить последнюю сигарету. Моя последняя в жизни сигарета. Потом увезут.

Дух вспрыгнул на толстый бумажный рулон и уселся, свесив длинные ноги.

— Вспомнил: ты шился с Дипломатом. Он где сейчас?

Услышав ответ, кивнул.

— Он торчал, я знаю.

Помолчали.

Дух закурил и продолжал.

— Смотри. Мы договорились с Владом: я вас крышую, он отслюнивает бабки. Вдруг звонит Лёнчику: я, говорит, арендатор, а бизнес его. Твой, то есть. Усёк?

Алик смотрел, как догорает его последняя сигарета. Слова дошли не сразу.

— Погоди… Нас цыгане крышуют.

— Кто тебе сказал, Влад? — усмехнулся Дух. — Он тебе слепил горбатого, натянул. Это моя точка, цыгане здесь не могут никого крышевать, они по жизни ребята с понятиями.

…Кому такое рассказать — сестре, про которую почти забыл? Да скажи честно, никто не слышит: забыл. Не узнал бы на улице, даже когда видел, а теперь… Теперь ты один в своей темноте — как в детстве, когда на тебя напяливали толстый свитер, а голова не пролезала в горловину, и накатывал страх остаться навсегда в удушливой тьме. Ты наедине с одним-единственным человеком — самим собой, — и сам себе ты давно надоел, но некуда деться. Дочке ты тоже надоел, хоть она никогда в этом не признается. Кто ты такой? — обуза, нищий, вечно полупьяный слепой отец. Отец — сильно сказано. Папашка.

Пальцы обхватили прохладное стекло. Два глотка подряд — это роскошь, но какое блаженство задержать во рту, лаская нёбо, огненную жидкость, и не проглотить сразу! Гурман, однако…

«Вить, ви-ить! Виить!» — Какая-то птица. Дурак дураком: птиц не различаешь.

И наверху никак не уймутся. Нет, они не холодильник тащили: что-то стучало, передвигалось и грохало в комнате, прямо над его головой. Хорошо бы завести собаку, как предлагала та женщина, социальный работник. Собака зашлась бы лаем и заглушила чужие звуки. Ходил бы с собакой в парк, там сейчас благодать — прощальное августовское тепло, щедрость уходящего лета. При собаке Зеп не спионерил бы зажигалку. Не завёл по лени, чтобы не выгуливать по утрам; а жаль. И поговорить можно, не то что птица.

…После медкомиссии врач направил Алика к психотерапевту. Что я, псих, возмутился он, однако Лера настаивала: доктор сказал. И та милая женщина, социальный работник, мягко посоветовала: «Попробуйте: можно поговорить, если есть друзья, семья, а вы ведь один. Это вместо друга». Алик надеялся, что у психотерапевта окажется такой же голос, улыбчивый и тёплый.

Голос у бабы был низкий, прокуренный, она говорила быстро и напористо. Какие травмы вы пережили в раннем возрасте? Вспомнился ножичек, засаженный в ногу, но при чём тут?..

Она напирала дальше: кто вас в детстве обижал? Алик недоумённо пожал плечами: никто. Так не бывает, у вас обида глубоко в подсознании. Вы должны извлечь её. Попробуйте вспомнить. Он вспомнил дядьку в галифе, выплюнутое слово «культурные», но не фиг ей знать о таком. Какая у вас была любимая игрушка? Ищи дурака про Зайца рассказывать. Паскудная работка сдирать кожу с человека, что и говорить. Алик вытащил сигарету, но курить ему не разрешили. Настырная баба вытащила из него признание, что в школе скучал, однако наотрез отпёрся от суицидальных настроений.

По-настоящему его затрясло только дома, когда остался один. Эта гадина начала с Зайца. Хорошо, что он скормил ей самолёт, валявшийся под кроватью. С самолётом не поспишь, обливаясь слезами в страхе за мать.

Первая сессия обернулась единственной. Избави меня бог от каких друзей, с которыми и врагов не надо.

Лучше бы пса завёл.

Он в детстве привязался к Дите, собаке Инки и Владика. Не сразу — вначале пугался, когда та клала ему на плечи тяжёлые лапы; это бы ничего, но Дита норовила лизнуть его, часто дыша в лицо противным теплом. «Фу!..» — кричал Владик, и собака неохотно опускала лапы. Алик выжидал момент и незаметно стирал собачью слюну.

Постепенно страх и брезгливость исчезли. Близился день рождения, он умолял мать подарить ему собаку, представляя, как они с Владиком идут рядом, у каждого в руке поводок и он кричит укоризненное «фу!», когда собака — его собака — бежит к прохожему, тот ведь не знает, что она добрая. Поводок натягивается, держать его надо изо всех сил, и твои ноги бегут вперёд, а туловище словно догоняет, он замечал это у многих собачников. Из суеверия — вдруг не купит? — Алик нарочно не придумывал, как он назовёт собаку, но кличку придумывать и не пришлось. «Мне только собаки не хватало», сказала мама, хотя ей-то что, это Алику не хватало собаки. Наступил день рождения, стрелочка быстрыми толчками двигалась по кругу; сердце колотилось в ожидании, что вот откроется дверь — и войдёт мама, ведя на поводке безымянного пока щенка. Напрасно: подарили лото, деревянные бочонки в дурацких фланелевых мешках. «Научись играть — и тебе понравится, товарища своего научишь», — уверяла мама. «Товарищем» она называла любого мальчика рядом с ним, не отличая Владика от Вовки ни по лицам ни по именам. Алику не пришлось придумывать собаке кличку вести её на поводке, и всё из-за дяди Вити: он выдумал, что собаку при аллергии нельзя. Важно так изрёк, а на шее висело папино полотенце. Алик от ненависти и бессилия чуть не задохнулся.