Чтение онлайн

— Бог видит, государь…

— Можешь ли ты взять его в свидетели, что ты не обманешь меня?

— Ваше величество, кажется, я доказал вам…

— Постой! — перебил король. — Опыты, которые ты делал, доказали мне одно из двух: или что ты действительно адепт, или что ты искусный обманщик. Если последнее справедливо, скажи мне прямо, и я ручаюсь тебе моим королевским словом, что я прощу тебе обман и плутни, если таковые были с твоей стороны… Но если теперь, когда я хочу сделать тебя моим сподвижником в деле народной пользы… если теперь ты намереваешься употребить во зло мою доверенность… Берегись! В случае успеха ты будешь первейшим из моих вельмож, но если обманешь меня — я буду безжалостен!

Каэтани побледнел.

— Ваше величество, — пролепетал он, — чем же я заслужил это недоверие?

— Нет, я тебе верю и тебе же вверяю счастье моих подданных.

Через несколько дней после этого разговора графиня Розалия Каэтани, сопровождаемая Антонио Беллуна, выехала из Берлина под предлогом пользоваться минеральными водами в Спа. Антонио поручено было, закупить материалы для предстоящих работ… На это Каэтани выдал ему из королевских денег до 150 000 талеров. Еще недели три прошло. Граф доложил королю, что Антонио должен прибыть в Берлин дня через два. Он говорил это утром, а вечером, когда Фридрих I послал за ним, требуя его к себе, Каэтани во дворце не оказалось. Никто не видел, когда и куда он вышел… И ночь прошла — но Каэтани не возвращался. Лаборатория, по обыкновению, была заперта на замок; ключ был унесен графом с собой.

Недоумевая, что бы это значило, король еще медлил принимать решительные меры к поимке беглеца и только к полудню приказал по всем дорогам разослать погони, которым велено было доставить Каэтани в Берлин, живого или мертвого.

В то время, при отсутствии телеграфов, поимка беглеца была делом крайне затруднительным. Покуда в Берлине снаряжали сыщиков и давали им маршруты, Каэтани, переодетый крестьянином, с тяжелой котомкой за плечами, плыл на рыбачьей лодке вниз по Одеру и к вечеру третьего дня своего побега прибыл в небольшую прибрежную деревушку, в которой лодочник намеревался передать его своему товарищу для дальнейшего плавания. Тут судьба готовила графу неожиданную встречу. Приятель лодочника сообщил ему, что у него в хижине уже целую неделю проживает какая-то госпожа, ограбленная своим лакеем, который должен был провожать ее до Штеттина. В этой путнице Каэтани узнал свою жену Розалию. Не теряя времени на подробный рассказ, она объявила мужу, что Антонио, оставив ее в деревне, бежал неведомо куда с ее бриллиантами и бывшими в его руках деньгами. Эта весть в одно и то же время огорчила и обрадовала графа Каэтани. Он сообразил, что в случае поимки мог сослаться на то, что сам отправился на поиски за похитителем. Эта мысль придала ему смелости, и он вместе с женой продолжал дальнейший путь, сравнительно говоря, в спокойном расположении духа. С 350 000 талеров в кармане он не тужил ни о 150 000 талеров, ни о бриллиантах жены, так как часть их еще оставалась в его руках.

Но Антонио не ограничился кражей. В небольшой деревушке, верстах в десяти от той, где беглец встретил свою жену, беглецы были остановлены и сданы в руки отряда солдат…

Антонио безымянным доносом известил короля о намерении графа Каэтани бежать в Штеттин. Таким образом, один вор спасся, выдав другого, и в ту минуту, когда Каэтани и жена его были схвачены, Антонио очень спокойно садился на голландский корабль в Штеттине.

Обманщик, схваченный с поличным, до того оторопел и растерялся, что даже не подумал сворачивать вину свою на предателя Антонио. По последствию, довольно продолжительному, оказалось, что Каэтани — самозванец и столько же граф, сколько ученый алхимик. Он сознался, что чудесные порошки, которыми он проводил первые свои опыты, были им похищены у убитого им священника в Кремоне, где отец Каэтани был кузнецом, а отец жены его торговал мясом. Антонио, бродяга, родом из Тироли, шесть лет разыгрывал при графе Каэтани роль фиглярского помощника, чтобы на седьмом сыграть с ним такую гнусную шутку. Галле, а с ним и некоторые другие ученые — очевидцы превращения графом Каэтани ртути в золото, тщетно домогаясь узнать сущность этого удивительного опыта, остались при том убеждении, что священник, убитый мнимым графом, был действительно обладателем философского камня.

Король Фридрих I был неумолим и утвердил над самозванцем смертный приговор, присудивший его к смертной казни через повешение, что и было исполнено в Потсдаме 27 июля 1701 года. Соединяя позор со смертью, король приказал, чтобы Каэтани был повешен в балахоне, обшитом мишурой.

Розалия Каэтани была выслана за границу.

Нам не должно казаться странным, что ловкий пройдоха мог обмануть короля, выдавая себя за обладателя философского камня. Верование в алхимию было сильно распространено в Европе 170 лет тому назад. Мы смеемся над легковерными предками точно так же, как наши правнуки будут смеяться над нами или над теми из нас, которые верили в спиритизм, ибо верование в эту глупость право, ничем не лучше верования в алхимию.

Теперь заключим биографический очерк короля прусского Фридриха I.

Фридрих Великий в своих записках (Memoires pour servir a l'histoire de la maison de Brandenbourg) отзывается о своем дяде, короле Фридрихе I, и непочтительно, и несправедливо. «Он был великим в малых делах, мал в великих». Антитеза даже и не остроумная. Создать из ничтожного курфюршества могучее королевство было дело немаловажное, на которое едва ли может быть способен «великий человек на малые дела». Вскоре после коронования королевским венцом Фридрих I обязался дать Австрии 10 000 вспомогательного войска в войне против Франции. После смерти Вильгельма III (в 1702 году) он предъявил права на наследство графства Линген; а после смерти герцогини Нембургской княжеств Нефшатель, Валангин, Мире. Во время борьбы Петра Великого с Карлом XII Фридрих I отклонил перенесение театра войны в Померанию и с этой целью виделся с русским царем в Мариенвердере. Государи поладили друг с другом и разменялись драгоценными подарками. Увеличив пределы своего королевства, Фридрих I прилагал горячее старание о благосостоянии подданных. В 1694 году он основал университет в Галле, в 1696-м — академию в Берлине; в 1707-м—королевское общество наук и словесности, президентом которого назначен был знаменитый Лейбниц. Кроме того, Фридрих I украсил Берлин многими прекрасными зданиями и у Бранденбургских ворот воздвиг памятник великому курфюрсту Фридриху Вильгельму (1640–1688).

Смерть короля сопровождалась очень странными таинственными обстоятельствами.

В 1683 году он сочетался браком с Елизаветой, принцессой Гессен-Кассельской, а по ее кончине с Софией Шарлоттой, принцессой Ганноверской. Прелестная собой, умная, образованная женщина, она содействовала королю во всех его деяниях в пользу народного образования. Овдовев в 1705 году, Фридрих женился на третьей супруге Луизе Мекленбургской. Больная, припадочная, Луиза была очень набожна; потом впала в ханжество и, наконец, помешалась. Поместив в отдельную комнату, приставив к ней докторов и многочисленную прислугу, Фридрих отдалился от нее по чувствам жалости и непреодолимого отвращения. Со времени ее болезни точно какой мрачный гений осенил дворец королевским своим крылом. Панический страх — следствие скуки и однообразия — овладели придворными. Из уст в уста распространился по дворцу и по всему городу рассказ о белой женщине, т. е. тени прародительницы дома Бранденбургского, появление которой, видно, предвещало скорую кончину которого-нибудь из чиновников царственной семьи. Они предвещали смерть курфюрстов Георга Вильгельма (1640) и Фридриха Вильгельма (1688), а равно и обеих жен короля Фридриха I. Но чуждый этого фамильного предрассудка, он с детства верил в белую женщину и был убежден, что она будет непременно вестницей и его смерти.

В первых числах января 1713 года в сумерки король сидел в креслах перед камином у себя в кабинете. Погода была ненастная; ветер напевал свои заунывные мелодии, нагонял тоску и склонял ко сну. Невольно Фридрих I погрузился в забытье и только что закрыл глаза, как странный стук и звон напомнил ему о действительности. Силясь привстать с кресла, чтобы позвонить пажа, король повернул голову к дверям и оцепенел от ужаса…

На пороге стояла белая женщина!

Платье ее длинным шлейфом облегало ее исхудалое тело, кисейный саван, концы которого были закинуты за плечи, окаймлял ее бледное лицо, будто ореол; глаза страшного призрака светились лихорадочным огнем, и из впалой груди вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Неслышными шагами белая женщина приблизилась к королю, протянула к нему костлявые руки… Он зажмурился и с закрытыми глазами чувствовал, как приближалось к нему привидение и затем охватило его шею холодными пальцами, вонзив в нее острые ногти!

Нечеловеческий, дикий крик исторгся из груди короля, и, собрав последние силы, он тщетно пытался высвободиться из объятия призрака. Ему помогли вбежавшие в кабинет придворные, белая женщина была не что иное, как помешанная королева Луиза, тайком вышедшая из своей комнаты и после долгой бессознательной ходьбы по дворцовым коридорам достигшая наконец королевского кабинета.

Короля, с которым сделался сильнейший нервный припадок, уложили в постель. Всю ночь он был в бреду, а поутру у него открылась сильнейшая горячка. Через шесть недель, 25 февраля 1713 года, он скончался. Ему наследовал сын его Фридрих Вильгельм I, родитель Фридриха Великого — король-фельдфебель, всю Пруссию превративший в обширную казарму, полагавший счастье отчизны в разводах, парадах, фухтелях и шпицрутенах. Впрочем, обзору его царствования мы посвятим в следующем томе особый рассказ.

Пруссия — здоровяк в цвете лет, богатырского сложения, носящий в своем организме богатый запас жизненных сил, которые можно назвать задатками его могущества и долголетия. Австрия — дряхлый старик, пораженный параличом, снедаемый гангреною, разлагающийся заживо. Пруссия — олицетворенный прогресс, Австрия — воплощенная отсталость. По мере возвышения первой клонится к упадку вторая. Слава Пруссии началась на полях Фербелина; бесславие Австрии — на полях битв тридцатилетней войны. Англия — крокодил в делах внешней политики; Австрия в них — ядовитая змея, во все время своего существования язвившая именно пригревавших ее у себя за пазухою. Держава, которая возвела коварство, вероломство и неблагодарность в принцип при своих сношениях с приязненными ей державами, этими же гнусными чувствами руководилась и в делах внутренней политики. Награждая золотом верных своих слуг во всех тех случаях, когда она имела в них надобность, по миновании таковой Австрия отделывалась от них железом или ядом. В одно и то же время подписать тайную конвенцию с одной державою против другой и заключить явный договор с третьей против первой — явление совершенно нормальное в австрийской политике; выдать врага своего союзника, заключив с этим общим врагом мир, — обыкновенный фортель венского кабинета; изменить данному слову, клятве или присяге, вечно обещать и ничего не исполнять, объявить амнистию, а потом казнить… но кто же из наших читателей этого не знает и кому из нас, русских, это неизвестно лучше, нежели кому другому? Турецкие войны в царствование Анны Ивановны, семилетняя война при Елисавете Петровне, наши союзы с Австрией при Екатерине II и Павле I; Суворов, покинутый на произвол судьбы на Альпах, двуличие Австрии при Александре I; ее спасение Николаем I, и отплата ее нашему императору во время несчастной войны с Турцией в 1853–1856 годах — вот факты, по которым каждый (и не посвященный в таинства политики) может составить себе точное понятие о том, что такое Австрия; что это за империя, являющая в своем составе вавилонское смешение языков и облеченная в порфиру, сшитую из разноцветных лоскутьев, хотя кровью и закрашенных — под один цвет. Нам скажут, пожалуй, в оправдание Австрии, что всему виною иезуиты. Но мы ответим на это, что для таких успехов в иезуитизме надобно же и государям австрийским обладать богатейшими для того способностями.

Начинаем наш рассказ с того рокового года, в котором Австрия была поражена страшным недугом, имевшим на дальнейшее бытие империи такое гибельное влияние. Кровавыми цифрами 1618 год занесен на страницы истории, и тридцатилетняя война не изгладится из памяти европейских народов.

Императоры австрийские, домогаясь неограниченной власти над Богемиею, навлекли на себя живейшее негодование всей страны, которую они же наводнили иезуитами и патерами всех возможных орденов для проповедей народу в духе политической пропаганды. Это явное глумление над религиею, которую потомки Рудольфа Габсбургского делали орудием своих честолюбивых замыслов, пуще прежнего ожесточало народ и возбудило в нем ненависть к самому католицизму. Дворянство и граждане целыми семьями стали переходить в протестантизм, и, наконец, вся Богемия разделилась (подобно Франции при Карле IX и Генрихе III) на две партии — католиков и протестантов. Император Матфий (1611–1619) при восшествии своем на престол особою грамотою разрешил богемским протестантам построить церкви в Браунау и Клостерграбе, принадлежавших к владениям епископа прагского. По его распоряжению выстроенные протестантами церкви были разрушены. За эту обиду, нанесенную его единоверцам, граф Турн, личный враг императора, решился отомстить жестоко и принял сторону протестантов. Жалоба последних на самоуправство католического духовенства была оставлена без внимания… Явясь в государственный совет со своими приверженцами, граф Турн начал настоятельно требовать удовлетворения; когда же и этот протест был оставлен без ответа, протестанты выбросили за окно секретаря и двух советников. Сигнал к восстанию был подан. Богемские протестанты изгнали иезуитов, овладели всеми частями государственного управления и занялись набором ополчения с целью поддержать свои права силою оружия. Император для усмирения страны клятвенно обещал подтвердить новою грамотою прежние привилегии протестантов, но граф Турн, зная по собственному опыту, что на обещания императоров австрийских полагаться не следует, начал военные действия и овладел многими городами Богемии. Затем к инсургентам присоединилась Силезия, Моравия и часть Австрии. Сподвижником Турна явился Эрнст, граф Мансфельд, подобно ему, личный ненавистник австрийских императоров-иезуитов, перешедший в протестантизм католик. Подвиги свои он начал взятием Пильзена. Поручив начальство над своими войсками графу Буккуа и Дампьеру, император Матфий скончался (20 марта 1619 года). С ним как бы пресеклась царственная династия Габсбургов. Брат его, эрцгерцог Альбрехт, наместник нидерландский, уступил права на престолонаследие линии Грец. Испанский дом, отказываясь от всяких притязаний на австрийский престол, предоставил его эрцгерцогу Фердинанду Австрийскому. Он был провозглашен императором после смерти бездетного Матфия (29 августа) и коронован (9 сентября 1619 года). Так как избрание в короли Богемии зависело от воли народной, богемцы объявили Фердинанда II лишенным престола и на его место избрали пфальцского курфюрста Фридриха V.