Чтение онлайн

На некоторое время стало тихо, потом обладатель баса старательно и протяжно, но не очень музыкально запел, расхаживая около двери:

– Й-и-их, й-э-эх, побурляем, всех балдырок пожурляем... Й-и-их, й-э-эх, харакай всех, в чан елдан - отмоем грех!

– Устное творчество народов Заземелья, - прошептал я.
– Тема непаханная. Осенняя песенка работников местных правоохранительных органов.

Несмотря на в очередной раз пострадавший лоб, у меня было неплохое настроение. Хотя, если бы не палочка-выручалочка бедж, эта песенка вполне могла стать нашим похоронным маршем - судя по оперативности и слаженности действий, местные правоохранители поднаторели в своем деле.

Послышались приближающиеся шаги, раздались голоса.

– Ну вот и харакать нас пришли, - сказала Иллонлли.

Загремели замком, дверь, повизгивая, распахнулась и к нам заглянул широкоплечий приземистый детина с гладко выбритым черепом и оттопыренными узкими ушами, похожими на стручки гороха. От него исходил тяжелый запах, ничуть не напоминающий дезодорант или, скажем, мужской лосьон.

– А ну-ка, выползай!
– скомандовал детина и пнул меня ногой. Ишь, балдыри невышлянные.

Выйдя иэ нашей темницы, мы с Иллонлли оказались в довольно большом помещении с высоким потолком. В сером свете, сочащемся из узких окон, были видны трехъярусные нары со скомканными одеялами, длинный стол, заваленный бумагами и заставленный вместительными, литра на полтора каждая, кружками, несколько стульев, на спинках которых висели форменные куртки пепельного цвета с тонкими черными полосками на плечах; еще были в помещении какие-то ведра и ящики, от которых несло болотом. За окнами виднелся окруженный глухими стенами серый асфальтированный двор.

Кроме бритоголового детины в помещении находилось еще не меньше десяти человек в пепельном обмундировании; за плечами у доброй половины из них торчали те самые "примитивные метательные устройства", о которых говорил Сю. Мне они показались похожими на арбалеты (впрочем, арбалеты я видел только в кино). Без сомнения, в данном случае они предназначались для нанесения необратимых повреждений моему телу и телу Иллонлли. Вмешательство беджа пока, по-моему, ни в чем не проявлялось.

– Давай, балдыри-балдырки, вперед и не сямать, - мрачно приказал бритоголовый, кивком указывая направление.

– Может быть нам хоть что-то объяснят?
– попытался завязать я беседу со стражами правопорядка.
– В чем нас обвиняют? Кажется, вы не за тех нас принимаете.

– Давай-давай, балдырка, не чумахайся.
– Бритоголовый, угрожающе нахмурившись, двинулся на меня.
– У повалянки тебе все растолкуют, нешлябаный.

Иллонлли одарила его таким взглядом, что я подумал: сейчас она не выдержит и уложит местного начальника - заедет ногой в пах или головой в лицо - и тогда нас прикончат прямо здесь, не выводя к "повалянке".

Но бритоголовый не успел дойти до нас. Со звоном разлетелось стекло в одном из узких окон и в помещение ворвался смерч. Смерч был серо-белый и совсем небольшой по размерам, но то, что он начал вытворять, молниеносно перемещаясь от одного стража порядка к другому и атакуя их сверху, с трудом поддается описанию. Пепельномундирные валились на пол, как срубленные сучья, как кегли, как костяшки домино, не успевая не только пустить в ход свои арбалеты, но и просто сообразить, что за напасть такая приключилась. По-моему, против местных "фараонов" было применено новейшее оружие иной Вселенной, Вселенной, которая была помощником нашим и спасителем, - многотерпеливым беджем Сю.

Смерч закончил свою деятельность, угомонился, опустился на стул, и теперь его можно было, наконец, рассмотреть.

– Рон!
– воскликнул я.
– Это же птица Рон, Иллонлли.

– Хорошенькая птичка, славная птичка, - с умилением проворковала Иллонлли.
– Побольше бы таких умных птичек.

Птица Рон невозмутимо перебирала свое черно-белое шахматное оперение крепким клювом, которым она только что вдалбливала в головы "фараонов" тезис о недопустимости карательных мер по отношению к людям, вовсе не обязательно являющимся преступниками. "Фараоны", в общем-то, не выглядели безнадежными покойниками: крови не было, они дышали, подергивали конечностями и безуспешно силились открыть глаза - вероятно, птица Рон знала, куда и как бить. Действительно, побольше бы таких птичек...

Приведя себя в порядок, птица Рон перепорхнула ко мне, повозилась за моей спиной, щелкая клювом, - и я почувствовал, что руки мои вновь свободны. Развязав Иллонлли, я присел на корточки и заглянул в неподвижные глаза птицы.

– Спасибо тебе, птица Рон.

Я осторожно погладил ее по голове - птица восприняла мое прикосновение совершенно бесстрастно.

– Теперь веди нас и помоги найти Учреждение.

– Рон! Рон!
– незамедлительно отрапортовала птица и, сложив крылья, медленно направилась к выходу, переваливаясь с ноги на ногу, словно обыкновенная курица.

– Подождите!

Иллонлли подскочила и ближайшему "фараону", сдернула с его плеча арбалет с привязанными к ложу стрелами.

– Доргис, и ты бери.

Я, не раздумывая, выполнил ее команду - арбалет мог послужить убедительным аргументом в беседе с Хруфром - и предупредил ее:

– Учти, бедж сказал, что стрелы отравленные.

24.

Мы несколько раз поднялись и спустились по лестницам, по-моему, одним и тем же или очень похожим одна на другую, и углубились в сумрак пропахших затхлостью коридоров. Птица Рон неторопливо шествовала впереди, а мы с Иллонлли, помалкивая, шли за ней следом; надо думать, птица знала, куда нас ведет. В какой-то момент я вдруг почувствовал непонятный мимолетный озноб, потом в лицо мне плеснула волна жаркого воздуха и птица Рон неожиданно исчезла, чтобы через несколько мгновений появиться вновь, все так же перебирая своими лапами в пушистых штанишках. Я взглянул на девушку и по удивленно-настороженному выражению ее лица понял, что и она тоже почувствовала нечто необычное. Внезапно вокруг посветлело и я обнаружил, что мы уже не идем, а стоим перед дверью с облупившейся краской. На двери было коряво написано мелом: "Стой! Предъяви про..." - дальнейшее было смазано.

Птица Рон явно не собиралась предъявлять никакого "про..." Она просто толкнула дверь клювом и исчезла в образовавшейся щели. Я последовал за ней, чувствуя на затылке дыхание Иллонлли.

В мире, открывшемся за дверью, сгущались сумерки. Дул сыроватый ветерок, с неба сыпал мелкий снег, кружась в свете фар проезжающего мимо "Запорожца"; рядом с крыльцом, на котором мы стояли, тянулись цепочки следов, и снег внутри отпечатков каблуков уже превратился во влажную кашу. В окнах домишек напротив горел свет; я узнал эти старые дома, перемежающиеся заборами, за которыми виднелись голые ветки фруктовых деревьев; я узнал эту улицу - она, вихляя над берегом мелководной речушки, одним своим концом растворялась в скудном на растительность проспекте, а другим выходила к собору, вливаясь в центральную магистраль, рассекающую город пополам. Это была самая обыкновенная, плохо освещенная и в меру, по местным представлениям, замусоренная улица самого обыкновенного города, возникшего когда-то по велению и хотению царствующей особы. Где-то там, за домами и заборами, за фруктовыми садами, улицами, заводами и магазинами находилось и мое жилье с балконом и письменным столом.

– Не жарко тут, - поежилась Иллонлли.

Я принялся расстегивать куртку, а птица Рон, поднявшись с крыльца, перелетела через дорогу и стукнула клювом в темное окно, самое обычное в ряду других окон. Стукнула - и взвилась в снежное небо, и слилась со снегом, а может быть - превратилась в снег.

– Не надо, мы ведь быстро.
– Девушка отстранила протянутую мною куртку.
– Пошли.

Пропустив очередную легковушку, мы, оскальзываясь, перебежали через дорогу и остановились у окна. Прохожих не было видно, где-то глухо залаяла собака. За окном неподвижно разлеглась темнота. Я хотел разбить стекло арбалетом, но Иллонлли, отведя мою руку в сторону, поддела неплотно закрытую раму своим оружием и надавила на нее. Что-то хрустнуло, откуда-то выпал обломок толстого изогнутого гвоздя; я подцепил раму пальцами и дернул на себя, помогая Иллонлли - и рама с сухим треском открылась. Я залез внутрь, в темноту, чувствуя, как к лицу пристает паутина, и подал руку девушке. Потом, нащупав крючок, закрыл окно.