Чтение онлайн

Обо всех составляющих сибирской природы писатель говорит в превосходной степени: «…равнина – так это равнина, самая большая и самая ровная на планете, болота – так болота, которым и с самолета нет, кажется, ни конца ни края. Восточносибирская тайга – это целый материк. <…> Реки – Обь, Енисей, Лена – могут соперничать лишь между собой» [128] . Сибирской природе свойственны такие качественные характеристики, как исключительность, уникальность [129] , самодостаточность [130] , не вмещающееся в известные понятия многообразие и контрастность [131] , суровость и т. д. В. Распутин подчеркивает многоликость Сибири в разных ее углах и рисует широкие, детализированные, многоплановые полотна Байкала, Горного Алтая (Белуха, Катунь, Телецкое озеро), северной тундры, включая в очерк историю их открытия, опираясь на местные легенды и восторженные записи десятков ученых, художников и писателей.

Важный аспект – взаимоотношения в системе природная среда / человек. Воздействие природы на человека имеет реактивный характер. Оно зависит от вектора намерений, с которыми человек обращается к ней. С точки зрения писателя, «Сибирь, как и всякая другая живая земля, чует, с чем, с какой надобностью жалует сюда всякий гость, и тем же встречает-привечает» [132] . В случае благого к себе отношения природа реализует органичное свойство постепенного духовно-очистительного воздействия на человека. В очерках указывается на психотерапевтическую, умиротворяющую, гармонизирующую душу способность природы вообще и сибирской природы в частности [133] .

В очерке «Сибирь без романтики» (1983) писатель рисует образ никогда ранее не бывавшего в этих краях, заранее робеющего перед Сибирью путешественника. Вступая на сибирскую землю, он видит только холодные, безжизненные пространства, безрадостное ощущение от этого усиливается душераздирающими надписями этапируемых каторжников на придорожных столбах. Но вскоре такое настроение сменяется успокоенностью, уверенностью и восторженным вниманием к красоте этой земли. Сибирские впечатления открывают в нем «какие-то новые и славные просторы, о которых он прежде не подозревал» [134] . В качестве примера такого духовного перерождения приводятся сибирские путешествия А.П. Чехова и И.А. Гончарова. С ним связывается также явление «сибирского притяжения», когда раз побывавший в Сибири навсегда «заболевает» ею. В одной из редакций очерка Байкал (1987) В. Распутин разделяет утопическую мысль Л.Н. Толстого, что посреди природы в человеке не может удержаться чувство злобы, мщения и истребления себе подобных [135] .

Воздействием природы на «коренного» сибиряка («генетика земли») объясняется формирование у него особого психического склада, заключающегося в соответствии человеческого духа величию Сибири, особой духовной стойкости, обостренном чувстве собственного достоинства и т. п. В свою очередь, влияние человека на природную среду осмысляется в двух аспектах: индивидуального отношения и социального воздействия. Первый аспект связан с проблемой познаваемости бытия. С социальным аспектом воздействия человека на природную среду связана экологическая проблематика, к которой В. Распутин впервые обращается в очерке 1972 г. «Вниз и вверх по течению».

Писатель подчеркивает, что напряжения всех гносеологических возможностей человека (как эмпирических, так и умозрительных) далеко не достаточно для восприятия величия космоса во всей его полноте. Поэтому природа метаэстетична и навеки сопряжена с тайной. К примеру, «живой, таинственный и величественный, ни с чем и ни в чем нигде несравнимый» Байкал, по мысли автора, не только не вмещается в любые рационалистические представления о нем, но и надстоит над горизонтом человеческой чувствительности: «Стоишь перед Байкалом, маленький и слабый, <…> пытаешься понять, что Байкал перед тобою и что ты перед ним, истягиваешься в мучительных призывах увидеть, понять и осмыслить – и отступаешь: впустую» [136] . То же бессилие и растерянность взгляда, тщетность восприятия в отношении алтайской горы Белухи воспроизводится в очерке «Горный Алтай»: «Ни слов не хватало, ни чувств, ни движений души – все спятилось и замерло безголосо перед этой властительной осиянностью» [137] .

Объясняется ситуация гносеологического бессилия, во-первых, разностью бытийного статуса природы и человека, во-вторых, утратой человеком, в результате его отпадения от природного мира и замыкания в социальной жизни, онтологического сознания, способности к трансценденции: «Чего-то особо обонятельного и осязательного недостает нам, чтобы читать щедро рассыпанные по всему Байкалу знаки, что-то тонкое, звериное, какое-то предельное чутье недополучили или потеряли мы…» [138] Оно заключается в восприятии с молитвенной установкой, отношении к природе как к храму, способности видеть и расшифровывать знаки потусторонней реальности.

Важное место в очерках занимает рассмотрение анимистических воззрений аборигенов на Байкал и Горный Алтай. Предположим, что целью обращения писателя к архаическим культурам Сибири служит, во-первых, стремление дать пример неразвитого в современном человеке онтологического сознания, во-вторых, продемонстрировать наиболее адекватное – символическое – видение сибирской природы. Исследуя топонимику Байкала сибирских народов («Лама», «Далая» и пр.), В. Распутин подчеркивает святость воды этого озера для всех издавна населявших его берега культур. В очерке «Горный Алтай» приводится поверье о Белухе как Владычице мира, запрещающее человеку даже смотреть на нее, ведь «это она насылает ветры и туманы, в ее власти, когда таять снегам и зеленеть травам, в какую сторону и каким числом идти зверю, урожайным ли быть лету» [139] . Повествователь сам оказывается носителем такого типа сознания, занимая позицию мистического, трансцендентального миросозерцания; архаические мифологемы плавно перетекают в собственные размышления. Так, поднимаясь на главную вершину байкальского острова Ольхон скалу Саган-Хушун, он ощущает себя на вершине мира, одновременно среди трех космических стихий – неба, воды и земли, – соединяющихся в пространстве вечного течения времени: «…стоит поддаться настроению и понять, что нет под этой бездной деления на дни и недели, на приходящие и уходящие жизни, на события и результаты, а есть только бесконечное всеохватное течение, устраивающее смотры, на которые одно и то же, окунаясь то в свет, то в тьму, является бессчетно» [140] .

Опорой и фундаментом мироздания, сакральным источником жизни становится пик Белуха: именно здесь происходит рождение ветра, воды, земли и времени, находится «начало чистодува и чисторода, берущихся из вечности» [141] . Титаническая мощь байкальских ветров заставляет соглашаться с верой прибайкальских этносов, что ветры – это могучие духи озера. Размышляя о семантике названия реки Катуни, «хозяйки» на местном наречии, автор говорит о ней как об артерии, обогащающей жизнью береговой космос, опоре и носительнице всеобщего становления: «К ней сбегает водосбор, жмутся леса и травы, от рождения до смерти держат ее в памяти зверь и птица, а горы, которым ведет она неустанный счет, как по команде, то приникают к ней, то отступают, давая место плодородию» [142] . Таким же статусом обладает Лена: «С каждой низинки и с каждого распадка собирает дань Лена и несет ее людям как первый и бесценный дар – дар влаги. Рождается из вод и лесов, настаивается на мхах и травах, опевается птицей, вздымается скалами жизнетворный воздух, превращаясь в ветер, летит в низовья вслед за водой как дар дыхания; нагуливается здесь зверь, становится на крыло птица, мечет в малых речках икру рыба – это начало и развод, обитель и исход третьего среди равных даров жизни – дара природного семени» [143] .

В. Распутин рассматривает природу как космос, неизмеримо превосходящую человека силу идеал гармонии, нерукотворного совершенства, эталон организации и мерило мудрости; эквивалент понятия «бытие». Биосфера Земли осмысляется как экологическая ниша человечества. В этом аспекте писатель связывает окружающую среду и деятельность человека в систему природа / общество, анализируя воздействие антропосферы на равновесие природных экосистем. В очерке «Сибирь без романтики» говорится о необходимости беспристрастного взгляда на Сибирь как страну, которую сотворила природа. Образ Сибири, таким образом, уравнивается с образом природы.

В. Распутин сакрализирует, одухотворяет природу Сибири, рассматривает ее пантеистически. В своей натурфилософии он воспринимает, во-первых, антропоморфические представления архаических культур, поклонение космосу племенами аборигенов Сибири, во-вторых, наследие русской религиозной и космистской философии (в частности, Л.Н. Толстого, Н.К. Рериха). Очерки отличаются высоким уровнем словесной изобразительности и свободным использованием средств художественной типизации, что обеспечивает исключительную глубину проникновения в субстанциальные, очень сложные и скрытые основы бытия и человеческого существования в нем.

Картина мира писателя в публицистике конца 1970– 2000-х годов позволяет реконструировать рудименты архаических моделей культуры, глубинные семантические коды, дорефлективные схемы и символы, которые могут и не осознаваться самим автором, но способны пролить свет на многие грани его мышления: «Психоанализ научил нас тому, что символ передает свой смысл и выполняет свою функцию даже тогда, когда его значение не зафиксировано сознательным мышлением» [144] .

В картине мира В. Распутина, сложившейся в очерках этого периода, можно обнаружить целый ряд соответствий мировоззренческим комплексам человека архаической культуры, в жизни которого доминирующим началом и идеальной парадигмой существования выступал космос. Как и для носителя архаического сознания, природа для В. Распутина – стабильная и внутренне упорядоченная в своих ритмах и феноменах система, в самой структуре которой присутствуют сверхъестественные начала. Мышлению писателя свойственен глубокий символизм. При этом природный мир не только изображается символически, но и воспринимается как система символов. Налицо религиозное «удвоение» мира, когда наряду с чувственно данной реальностью в картину сущего вводится трансцендентное, транслируемое эмпирическим измерением бытия, реальность умозрительного порядка (однако сама по себе не прописанная).