Чтение онлайн

Чем старше становилась Антонина, тем ловчее у нее получалось закручивать. Сперва она мастерски закрутила мужа Колюню. Ограничила его общение с пышной, как капустная кулебяка, матушкой. Строго-настрого исключила алкоголь, ругала за курево, собой награждала в меру, по особым случаям, чтобы знал цену скучным человечьим телодвижениям. Один из таких эпизодов нашел продолжение в мягком, теплом, с каучуковой макушкой, пахнущей раем, сыне Серёже. Роженица была разочарована – она хотела девочку. Серёжа какал, пукал, агукал, но не вызывал в Антонине, не знавшей ласки от матери, никаких чувств, кроме тревоги и удивления. Она все думала о своих чертежах и корила себя за черствость, вспоминала убогое детство, обижавших ее братьев, костлявую, твердую на ощупь мать с давно усохшей грудью, из которой не выцедить было и капли молока. Но так и не пришла к Антонине любовь безусловная. Может быть, с дочкой все было бы иначе… Пройдя жесткую инициацию в советском роддоме, рожать новых граждан великой страны Антонина зареклась. В три Серёжиных месяца она перевязала грудь лоскутом от простыни и вернулась к своим спутникам, оставив сына на попечение свекрови.

– Родила бы Серёженьке братика, – аккуратно, памятуя невесткин строптивый нрав, предлагала Колюнина мать, когда Антонина заходила за сыном после работы в старую квартиру на Шарикоподшипниковской. – Ребенок от скуки изнывает, а так играли бы, как хорошо…

– Это зачем еще, Дора Степановна? Чтобы они потом за наследство бились, – возражала практичная Антонина. – Вон, Лидка с братом никак квартиру не поделят, до убийства скоро дойдет.

У Доры, помимо Колюни, было еще трое старших детей. Белых, в нежном пушке, славных погодков – Володенька, Мишенька и Ванечка.

– Нет ничего интереснее, чем наблюдать, как растут дети, – повторяла Дора, выпуская начищенную четверку пачкаться в куче песка.

Муж ее Никанор, Колюнин отец, перед самой войной построил упомянутую дачу в Подмосковье. Придумал в ней четыре комнаты – для каждого из сыновей. В 1942-м три комнаты оказались уже не нужны. С тех пор бедная Дора, как мать сыра земля, любила всех детей, которые ступали на нее и становились ею. И не понимала, как можно их не рожать.

У Антонины же все шло по плану. Зимой Серёжа ходил в сад, а лето проводил на даче родителей Колюни. Кулебячная бабушка надевала на Серёжины плотные ножки тяжеленные кирзовые сапоги – чтобы не сбежал на пруд и не утонул. В восемь лет Серёжу отдали на скрипку (ребенку необходимо музыкальное образование!). Несколько раз в неделю он исправно мучил инструмент или страдал на сольфеджио, пока дворовые мальчишки поджигали старый сарай.

Пожалуй, только однажды в четкой линии ее жизни, будто начерченной твердой рукой инженера, произошел казус. Антонина сшила себе бордовое пальто и отправилась с маленьким Серёжей гулять в парк. В парке к Антонине подошла лошадь и зачем-то укусила ее за плечо. Пальто оказалось испорченным, они с Серёжей сами ржали как кони, просовывали пальцы в слюнявую дыру, потом купили мороженое, а за обедом, перебивая друг друга, расплескивая компот, рассказывали домашним об утреннем приключении. К вечеру Антонина устала от добрых в общем-то насмешек родственников и приправленным ракетным металлом голосом попросила про лошадь больше не вспоминать. Вспоминал про нее только взрослый уже Серёжа, когда начинал сомневаться в том, что мать – нормальный, живой человек. А не схема какого-нибудь «Востока-6».

Ах да, Серёжка, засранец, тоже как-то попытался устроить бунт – надумал поступать в Литературный институт. Восстание было быстро подавлено. Для сына уже был приготовлен уютный блат в техническом вузе. Колюня к тому времени стал ведущим конструктором на заводе, который производил те самые шарики и подшипники. Разумеется, исключительно благодаря воспитательной работе и протекциям расторопной супруги. Ей же он рабски отдавал всю, до копейки с объемным гербом, конструкторскую зарплату. Пристроили на завод и Серёжу. Отец Колюни, ироничный старик Никанор, убрал из имени невестки мягкую носовую «н» и наградил ее многозначительным материковым прозвищем – Антонида.

И вдруг на тебе – разводится он! Упустила. Недоглядела. Так и не придумав, какой бы весомый партработник в кургузом галстуке мог бы посодействовать воссоединению супружеских скреп, Антонида позвонила подруге. Звали подругу Шура, и была она рыжей, рыхлой и пористой, как старое мочало. Шура всегда относилась к Антонидиным «выкрутасам» с почтением, граничащим с идиотизмом. «Шура-дура» – так называли ее между собой Колюня и Серёжа.

А как иначе?

– Я все, все для них делала, – плакала Антонида в квакающую Шурой трубку. – Курсовики за Маринку писала. В роддом к Лиде устроила – рожала как королева. С Аннулей ночей не спала, а они с Серёжкой по кабакам бегали. Молочную кухню пробивала! В английскую школу ребенка устроила! Очередь в ГУМе за «Орленком» отстояла! Два дня, Шура, два дня в очереди! Потом еще ночью с ним пешком до самого дома шла – трамваи-то уже не ходили…

– Тоня, ты героиня! Тебе памятник надо поставить. При жизни! – шумно восхищалась Шура.

– На мне, на мне все держится. А Маринка, ишь, разводиться вздумала! Никакой благодарности, а пришла в наш дом с одним ссаным матрасом!

– Тоня, ты же великий манипулятор! – заискивающе протянула Шура. – Ты ее закрути в свои ежовые рукавицы. Но хитро, без надрыва. С молодежью, сама знаешь, жестко нельзя.

Через два дня Антонида не без труда выбила для молодых профсоюзную путевку в Гагры. Она надеялась, что неблагодарная Маринка, которая и на море-то никогда не была, там отдохнет, накупается, наестся фруктов, поймет, какие блага получает от мужниной семьи, и быстро передумает расходиться. А то, может, и снова забеременеет.

В Гаграх Серёжа, обласканный закатным мраком кипарисов, неожиданно придумал новую форму шарика для подшипников. Утром новоявленный изобретатель задумчиво завтракал, на вопросы о планах надень отвечал молчанием, а затем аутично укрывался в номере – рисовать чертежи. Марина ходила на пляж одна, тосковала об оставленной в Москве дочке, машинально ела горячую кукурузу на деревянной палочке и потом долго изгоняла языком застрявшие в зубах шкурки от солнечных зерен. В один из таких дней, наполненных немотством и пустотой, ей принес кукурузу загорелый брюнет с ранней лысиной и большими, мягкими, как у слона, ушами. Ушастый сначала загородил своей тенью солнце, затем протянул подмокшую картонную тарелку с дымящимися желтыми сотами и представился Аликом. Через полгода Марина уже прочно обосновалась в его жалкой комнате в Балашихе. Вместе с новым, пока еще гражданским мужем она готовилась отчалить на ПМЖ. Конечно, в Израиль. Алик уже был там на разведке. Он складно пел про нормальную жизнь в сытой стране и с превосходством посматривал на сограждан, копошащихся в руинах конца восьмидесятых. Они-то, дураки, никуда не едут! Аннуле справляли документы. Алик со знанием дела рассказывал ей про сказочный город Тель-Авив, в котором по улицам ходят слоны, и в хоботе у каждого зажата жвачка. Аннуля воображала этих щедрых слонов – почему-то с лицом Алика. В качестве доказательства будущий эмигрант протягивал падчерице яркую коробочку с розовыми пластинами. Из жвачки Аннуля научилась выдувать пузыри, которые приклеивала к зеркалу в общем сортире, к тихому недовольству соседа – смрадного бессмысленного старца. Он не спал по ночам, и теперь у него появилось занятие. Соскребать с зеркала сникшие пузыри опасной бритвой.

Антонидушка была обескуражена неожиданным поворотом романтической поездки детей в Гагры. Она даже не заметила, как Колюня стал тайно попивать перед обедом водочку, а ведь раньше всегда его пилила и пилила нещадно – выпивоху выдавал стыдливый румянец. Да что говорить, она была разгромлена, как Советская армия под Киевом в сорок первом.

Но оказавшись в «котле», Антонида не собиралась так просто сливать войну за семейное благополучие, с таким трудом выпестованное ею. Разве могли пропасть все эти «курсовики», молочные смеси, путевки, чешские сервизы, фарфоровые кокотницы и, наконец, полученная с боем квартира в каком-то неизвестном Марьино, куда совсем недавно переехали молодые.

– Шура, ты мне скажи, ну как, как можно променять такие хоромы на живопырку в Балашихе? У нас и ванная, и туалет, и кухонный гарнитур – Коля по талону получал! И моего сына, интеллигентного парня, инженера, труженика – на еврея! Они же воняют!

– Чем это? – оживилась Шура, которая в сотый раз за последние месяцы слышала Антонидины стенания и уже перестала на них реагировать. Она даже позволяла себе класть захлебывающуюся гневом трубку на стол. А сама в это время тихонько размножала чайный гриб.

– Кислятиной, Шура, кислятиной!

Шура косилась на трепыхающийся гриб и мечтательно вздыхала. У нее никогда не было еврея. Всю свою половую жизнь Шура провела с безногим и сильно пьющим военным инвалидом, к тому же делила его оставшуюся половину тела с законной супругой. В результате Шуре доставалась одна треть любовника. Такой расклад ее не особенно устраивал, но бабий век, как известно, короток. Шура с возрастом потучнела, покрылась рыжим пигментом и сама раскладываться перестала. Инвалид умер рано и шумно – отравился денатуратом, и Шуре оставалось только подобострастно слушать о счастливом и складном бытии подруги. «Вот Тоня молодец, – отмечала про себя Шура, – не такая размазня, как я. Сама свою жизнь построила. В ней есть стержень».