Чтение онлайн

– Ты бы хотела заняться со мной сексом? – неожиданно спросил Майкл.

Я приложилась к бутылке и всерьез задумалась. Косяк жег пальцы.

Майкл признался, что у него никогда не было девушки. Зато у него есть обрезание. Я никогда не видела, как выглядит обрезание. А еще он подозревал, что у него маленький. Мне стало любопытно.

– Покажи! – потребовала я.

Майкл послушно стянул влажные шорты. Сумрак скрывал предмет его беспокойства.

Над кроватью я нащупала выключатель. Предметы в комнате обрели очертания. Глаза привыкали к свету, на сетчатке постепенно проявлялась чужая красивая жизнь.

Шелковое супружеское ложе Пегги и Клетчатого. Триптих с ночным Торонто в изголовье. Дверь в просторную ванную открыта – поблескивают омолаживающие пузырьки.

На стенах – фотографии. Пегги и Клетчатый у алтаря. Пегги и Клетчатый на море. Стоят в волнах, держась за руки. Она – в утягивающем закрытом купальнике, он – с честным пузцом. Пегги и Клетчатый у штурвала вертолета. У подножия Эйфелевой башни. Под гаргульями и химерами собора Богоматери.

Пегги и Клетчатый держат на руках ребенка. Мальчика с неестественно большой головой и тощими паучьими ножками.

Подросший мальчик-паучок в инвалидном кресле. На исчезнувших в штанишках коленях – толстый щенок золотистого ретривера.

Мальчик-паучок сжимает скрюченной лапкой грамоту за какое-то достижение.

Надежный, как кирпич, полицейский держит на руках сухое тельце.

Известный хоккеист дарит рыжей мальчишечьей голове футболку с автографом.

Это у него была американская вечеринка.

Майкл тревожно переступал с ноги на ногу. Скользнув взглядом по его курчавым гениталиям, я заверила, что с ними все fine. Я не лукавила.

Майкл выдохнул с облегчением и тоже обратил внимание на фотографии.

– Надо было подарить ему «Монополию», – наконец резюмировал он.

Недопитый джин и мокрые штаны Майкла убрали в рюкзак – к маминому купальнику, который я так и не надела. Остатки марихуаны не с первой попытки смыли в унитаз.

А внизу Пегги и Клетчатый выкатили к бассейну именинника в инвалидном кресле. Исчезающего парнишку с фотографий. Интересно, сколько ему исполнилось? Семь? Десять? Пятнадцать? Дженниферы пожирали пятиярусный торт, который венчала надпись: Happy Birthday, Jack! Клоуны затеяли игру в футбол, расставив на лужайке карликовые ворота. Крошечный Джек пытался хлопать тощими ручонками. Золотистый ретривер кидался на мяч. Рядом лежали подарки.

Роликовые коньки, скейтборд, теннисные ракетки и наша бейсбольная перчатка. Канадцы любят спорт. Я не знаю, был ли паучок Джек счастлив. И как измеряется счастье человека, у которого, по сути, есть только голова. И который никогда не сможет по-настоящему оценить ни коньки, ни теннисные ракетки.

Прощаясь, Пегги расплакалась. Она призналась, что сын страдает каким-то сложным врожденным заболеванием, отчего его голова растет, а остальные части тела просто обрамляют ее безвольными плетями.

– Но мы каждый год собираем для Джека вечеринку, – она смахнула слезы и заулыбалась, – у него совсем нет друзей, а нам так хочется, чтобы он повеселился. На прошлый берсдей мы вывозили гостей в Wonderworld, realyl Но в этом году муж не смог продать свои дома, и мы вынуждены экономить. Заходите к нам: у нас столько игр… Настольный теннис, бильярд, игровые автоматы в подвале. Правда-правда, you can have a look! Мы все делаем для того, чтобы Джек не чувствовал себя не таким, как все. Чтобы он был normal.

Домой мы приехали раньше десяти. Мама выставила на стол блюдо с русскими блинами. Блины полагалось поливать кленовым сиропом. Мы уплели все: макали в сироп, капали рыжим на футболки – очень хотелось есть. Мама была довольна.

Хорошо, когда у детей здоровый аппетит.

– Мы с Мариной разводимся, – виновато объявил Серёжа за чаем, который мать налила в фарфоровую чашку, отделенную по случаю прихода сына от чешского сервиза, покрытого пылью. Причины развода литературными штампами с грохотом сыпались в фарфор, как в микрофон, и тонули в красноватом индийском. Любовь ушла, лодка разбилась, они разлетелись по разным планетам. На мать он старался не смотреть. Просто пришел сообщить. Поставить перед фактом. И грибов соленых, скользких, устричных, заодно прихватить – Антонида этим летом несколько банок накрутила, вон в коридоре стоят.

Крутила Антонида всегда. Серёжа в душе надеялся, что мать что-нибудь да придумает. Все утрясет. Позвонит или напишет какому-нибудь толковому врачу, секретарю райкома или большому начальнику с бычьей, плавно перетекающей в живот шеей, как она обычно делала в чрезвычайных ситуациях. Он любил Марину – жена давала ему ту звонкую легкость, которой не было в матери.

Когда за сыном, груженным сумкой с грибными банками, закрылась дверь, Антонида присела на плюшевый кухонный уголок и, подождав, когда с глаз уйдет пелена от слез, по обыкновению открыла записную книжку. Да, случилась катастрофа. Развод. Раскол. Совсем не по плану. На свадьбу приглашали китайцев. Гуляли в «Праге». Рожали у гинекологического светила. Коляска, кроватка, горшок. Гарнитур, стенка, красный пузатый «Шилялис» – все зря. Куда в таких случаях писать? В небесную канцелярию? В Бога она не верила.

Из всех семерых детей, драчливых, крикливых, неказистых, Антонина получилась самой разумной, ладной, будто из сытого райского сада украденной. Детство ее прошло в военных руинах. Из Тульской области в эвакуацию уехали в Саратов. Там к Тониной матери, сухой и серой, как кость, изможденной бесконечными родами, простой и честной Марии пришла похожая на безе женщина с жемчужным ожерельем на шее. Мария как раз выбирала из муки червей, чтобы напечь из нее оладий. Посетовав, что живут кругом трудно, но дружно, гостья поиграла немного тонкими губами, то складывая их цветком, то втягивая внутрь, отчего рот делался похожим на подкову, и предложила:

– Маруся, отдай мне свою Тоню. Куда тебе семеро, всех все равно не прокормишь. А у меня она жить будет как у Христа за пазухой.

Девочка застыла на пороге комнатушки, в которой ютилось семейство. Слушала разговор, который грозил оказаться для нее жизнеповоротным, и отдирала тонкие клейкие кусочки краски с разбухшей от старости и оттого никогда не закрывающейся двери. Усталая Мария посмотрела на маленькую Тоню, вспомнила, как шли они давеча на почту – пятнадцать километров через поле, заросшее разнотравьем. Тонька просилась на привал, а мать ей говорила: сядешь сейчас, и все, больше не встанем. И девочка шла, сбивая ноги, отмахиваясь от слепней, не роптала. Кремень девчонка. От своего не отступит.

– Нет, Антонину не отдам, – твердо сказала Мария и стала еще больше похожа на кость. Даже целый тазобедренный сустав. – Другого кого забирай, но не ее.

Другие, драчливые и неказистые, жемчужной красавице оказались не нужны.

Антонина окончила школу и за себя, и за глупых сестер. Поступила в техникум, а потом в институт. Мужа нашла приличного, из старой московской семьи, балованного родителями и оттого доброго, детского Колюню. Не то что сестра Лидка – угрюмого алкоголика с заставы Ильича. Имя – единственное, что было в нем приличного. Карп. Из приданого у Антониды наличествовал один матрас. На нем и спали, сначала под грохот трамваев в квартире Колюниных родителей на Шарикоподшипниковской улице. Потом в своей, суровой минималистичной двушке в пыльном Кожухове. Много лет спустя внучка Антонины продала матрас вместе с потемневшими самоварами, продавленными стульями и всей старой подмосковной дачей, которая будто навеки застыла в сонных семидесятых. Антонина в ту эпоху чувствовала себя хорошо – она чертила самые настоящие спутники и ракеты. Ракеты улетали в космос, сжигая в своем металлическом нутре доверчивых белок и стрелок.