Чтение онлайн

– Только вообрази, – не успокаивалась Антонида, – мало того, что эта гадина разбила жизнь моему сыну, она увозит Аннулю! И куда – в Израиль! В кибуц!

– Что это, кибуц? – Шура накрыла банку с новорожденным грибом кусочком марли.

– Шура, это публичный дом! И эта шалава собирается отправить туда собственную дочь!

Подруга сладострастно вздохнула, и рыжий пигмент на ее лице и руках приобрел кирпичный оттенок. Такое, по ее мнению, могло происходить только в тлетворном западном кино. Откинув запретные фантазии, она потеребила пальцами бородавку между выцветшими бровями и деловито поинтересовалась:

– А что Серёжа? Дает согласие на выезд?

– Дает, – прискорбно сообщила Антонида. – Идиот, ну что тут скажешь. Такая же мямля, как его отец. Говорит, люблю я Маринку, не хочу мешать счастью.

– А ты уговори его это согласие не давать. Закрути Серёжку-то. Ты же умеешь. Без ребенка она никуда не уедет. А там, глядишь, все и образуется.

Шура хоть и была дурой, но в экстренных ситуациях умела найти достойное решение. Не просто так она десять лет проработала смотрительницей в Пушкинском музее. Там каждый день что-то случалось: то экспонаты лапали, то на обнаженные чресла статуй нехорошо смотрели.

Антониде даже стало обидно, что это не она, а скучная Шура, человек без стержня, придумала такую простую и гениальную комбинацию. Оставалось только уговорить Серёжу, но это не проблема – он всегда слушался мать. И правильно, иначе неизвестно, где бы этот болван сейчас был. Возможно, даже валялся бы под забором. Антонида лично, педантичным своим почерком написала роковое письмо несогласия Сергея на жвачных слонов и кибуц и явилась с ним к блаженному сыну.

– Я все решила, – заявила она прямо в коридоре марьинских хором, пока Серёжа покорно помогал ей снять заляпанный грязью плащ – от автобуса приходилось еще прилично пройти по дощечкам, кинутым в глину. – Анечка будет жить с нами. Мы не должны допустить, чтобы наша девочка попала в публичный дом! Ты же этого не хочешь? – грозно взревела Антонида, доставая из цветастого полиэтиленового пакета бумагу и ручку.

– Нет, мама, – пролепетал Серёжа.

– Тогда пиши отказ. Я его уже написала, остается переписать твоей рукой. Слово в слово. Как уроки с тобой делали. И поставить подпись и число.

– Анька что, будет жить со мной? – ужаснулся перспективе Серёжа. Воспользовавшись снижением тотального контроля в рамках эмиграционных распрей, он завел в секретере бар, в кровати – бабу, а в туалете – эротические игральные карты. Аннуля была отправлена к «бабедеде», где она воображала, как едет верхом на слоне и надувает огромные клубничные пузыри.

– Не обязательно, – успокоила сына Антонида. – Она может жить с нами, с дедом. Ничего, вырастим. И потом, Марина без нее никуда не уедет.

– Да пусть катится, куда хочет, – хоть в Израиль, хоть в Америку. Я ее назад все равно не приму! – как-то совсем по-бабьи отреагировал Серёжа.

– Ну уж нет, – вскипела Антонидушка. – Захотела роскошной жизни – а вот тебе, фигушки! Мы с Колей тридцать лет вкалываем! Коля – уважаемый человек на заводе, шарики конструирует! На Доске почета висит! Ездим мы по заграницам?! Нет, на даче вкалываем все отпуска! А эта, ишь, в Израиль собралась. Ты ей, выходит, потворствуешь? Под еврея подкладываешь?

Серёжа недрогнувшей рукой написал отказ. Он предвкушал бодрый вечер в холостяцкой квартире в компании новой пассии Ирины с большими украинскими грудями, джина с тоником и видеомагнитофона с боевиком. Или даже чем-то поинтереснее из видеопроката.

В Антониде, заполучившей судьбоносную бумагу, проснулась советская совесть. Она вспомнила, что Серёжа давно мечтал о машине, а тут как раз на работе распределяли неказистые желтые «запорожцы». Опустошив без страха и упрека сберегательный счет, великая манипуляторша приобрела сыну вожделенного уродца. Грудастая Ирина, узнав, что Сергей, этот московский рохля, стал обладателем горбатой роскоши, оперативно переселилась в Марьино. Иринины груди тяжело раскачивались, когда она прыгала по дощечкам до подъезда панельной многоэтажки. Эротическая карточная колода вскоре была выброшена за ненадобностью.

– В честь чего это «запорожец»? – обиделся за обедом Колюня. – Я сколько лет работаю, и ничего, на автобусе езжу.

Антонида посмотрела на мужа торжественно и сообщила, что «запор» – дань Серёжкиному послушанию. Он поступил мудро, честно и ответственно по отношению к ребенку, который в противном случае непременно бы попал в сексуальное рабство к евреям. Колюня молча доел рыбный суп, пригубил вялый кофе, а потом взбунтовался.

– Ну ты и тварь! – ревел он. – Что ты наделала? Кто ты такая, чтобы крутить всеми? Думаешь, ты Бог? Да ты, ты… Пизда! И кофе твой – говно!

Колюня бегал по кухне и топал, как бешеный слон. Впервые в своей матримониальной практике он прибегнул не только к обсценному, скользкому, чавкающему словцу, но и к домашнему насилию. Отходил жену кухонным полотенцем, но так испугался собственной дерзости, что немедленно распрощался с рыбным супом.

– Это я-то пизда? – разводила руками покалеченная полотенцем Антонида. – Да на мне все держится! Я вас столько лет обслуживаю, обстирываю, лучший кусок отдаю. Диплом за тебя писала, неуч чертов! Сына твоего вырастила, выучила, женила, в люди вывела! И я – пизда?! Да где бы вы все были без меня? Под забором бы валялись, и собаки бы вас ели! Вот ты, кто ты есть? Приспособленец! Мать твоя, я знаю, в войну в столовой воровала! А такие, как твой папаша, нашу семью в тридцать седьмом году раскулачили! Мы с Лидкой бежали из избы, напялив разом все платья! Доху меховую, ту вообще еле спасли!

Антонида вырвала из Колюниных рук полотенце и бросила его в зловонную лужу, бывшую супом.

– Я сегодня же расскажу все Марине! – геройствовал Колюня, решительно переодевая чистую рубашку. – Я поговорю с Серёжей, он отпустит Анечку. Она не должна жить с тобой, ты – чудовище! Отец покойный, домостроевец, мне всегда говорил: «Николай, Коля! Что ж ты ей не зачерпнешь?» Но я, дурак, тебя жалел, а надо было еще в пятьдесят девятом отметелить. Глядишь, все бы по-другому вышло!

– Вот, – засуетилась Антонида, почуяв, что Колюня на этот раз настроен решительно, – выпей рюмочку, я тебе настойку пиона накапала… Коля, ну куда ты поедешь, у тебя же сердце! Опомнись, Коля! А время-то, времени-то сколько – пора забирать Аннулю, сегодня пять уроков…

Колюня послушно хлопнул рюмашку. Пион подействовал на сердце благотворно – оно вспомнило про свой привычный ритм и перестало стремиться вырваться наружу из грудной клетки. Домашний тиран понуро отправился на пятый урок. К Марине в тот день он не попал, потом вдруг обострилась язва. Колюня время от времени прокручивал в голове некрасивый семейный скандал и все чаще думал, что жена, как всегда, права. И вообще – святой человек. Ей бы памятник при жизни поставить. А он полотенцем махал. Словами дурными ругался. Эх, плохо, некрасиво. Не по-мужски.

А еврей тем временем в панике продавал убогую комнату, которую никто не хотел покупать вместе с духовитым соседом, изыскивал средства на билеты и быт, собирал бесконечные характеристики. Серёже и Колюне было приказано не сообщать беглецам о мерзком письме до самого отъезда, чтобы уж если и покарать, то наотмашь. Пусть покрутятся как ужи на сковородке. Особенно возмущал Антониду тот факт, что Маринка после развода затеяла раздел имущества и вывезла из квартиры хрустальную менажницу и тумбочку. В назначенный день ее пригласили в Марьино забрать последние вещи и согласие на выезд, которое на самом деле являло собой убийственный отказ.