Чтение онлайн

— Не накручивай себя, Уайатт, — говорит он, и я снова поворачиваюсь к нему лицом.

И тогда я наконец-то выговариваю вслух свои мысли — по крайней мере, самые настойчивые из них. — Но она тебя поцеловала. Она согласилась на это…

— Нет, это я поцеловал ее . Я убедил её . Это всё я . — Он стучит себя в грудь. — Обвиняй меня .

Я качаю головой, сам не зная, что чувствую или думаю. Но одну вещь я знаю наверняка — её нужно произнести вслух.

Указывая пальцем на брата, я сдавленно рычу. — Никогда больше не прикасайся к ней, Уокер. Клянусь Богом, в следующий раз я себя не сдержу.

Он поднимает руки в жесте капитуляции, но при этом ухмыляется, хоть и знает, что я абсолютно серьёзен. — И не планирую. Я сделал, что должен был. Остальное — за тобой.

Сухо кивнув, я открываю дверь, спускаюсь по лестнице его дома и сажусь в грузовик. Руки опускаются на руль, тело вжимается в сиденье, а мысли продолжают бешено метаться, пока я еду домой, переваривая всё, что узнал.

Почему мы просто не поговорили? Зачем Уокеру пришлось вмешиваться? Почему Келси на это согласилась?

Хотя, наверное, я не имею права злиться — ведь именно этот трюк Уокера заставил меня наконец признать свои чувства. Но всё равно гложет одно — её решение. Её согласие. То, что она решила прибегнуть к такому способу, чтобы привлечь моё внимание.

Ну а ты сам что, собирался что-то предпринять, Уайатт? Не лицемеришь ли ты немного?

Чёрт. Подсознание не врёт.

Я собирался поговорить с ней завтра утром в доме моих родителей, когда мы придем на наши обычные воскресные обязанности. Но сейчас? Что ж, эта новая информация заставляет меня задаться вопросом, как мы вообще дошли до этого, как давняя дружба переросла в то, что она и мой брат пытаются заставить меня ревновать. И часть меня знает, что сейчас есть гораздо более вопиющие проблемы для обсуждения, а не просто то, что мы чувствуем.

— Как мой любимый сын? — Мама целует меня в щёку, как только я захожу на кухню около одиннадцати утра. Я проспал где-то пять часов, и сейчас это отчётливо ощущается, особенно учитывая, что сон был беспокойным.

Нет, он был полон видений, как Келси и я говорили о том, что произошло вчера вечером, — и ни одно из них не закончилось хорошо.

— Что такого сделали другие двое, что сегодня я вдруг любимчик?

Она улыбается и ставит руки на бёдра. — Ничего нового, что не делали раньше. — Внимательно на меня смотрит. — Ты выглядишь уставшим.

— Я всегда уставший. А вчера был... долгий день, — отзываюсь, не желая вдаваться в подробности любовного треугольника, особенно перед мамой. К тому же я замечаю: у неё опухшие глаза. Она плакала.

— Весело провёл вечер? — спрашивает она, поворачиваясь к плите и открывая духовку, чтобы проверить печенье. Я замечаю, что в корзинке уже есть готовые, и беру одно, но не ем сразу — сначала отвечаю. — Вечеринка затянулась дольше, чем мы планировали.

— Разве бывает иначе? — Она кивает, потом снова поворачивается ко мне, явно ожидая рассказа о дне рождения Шмитти.

— Было... весело. — Мучительно. Напряжённо. Настоящий кошмар.

— Это хорошо. Иногда тебе важно просто повеселиться и вести себя на свой возраст, — говорит мама.

— Наверное, — отвечаю рассеянно, глядя в никуда, а потом собираюсь с духом, чтобы спросить: — Как папа?

Мама замирает у плиты.

— Он… в порядке.

— Просто в порядке?

Она оборачивается ко мне, и в её глазах выступает влага.

— Он сказал мне, что ты уже знаешь.

— Да. — Я встаю со стула и обнимаю её. — Прости, мама. Он заставил меня пообещать не говорить.

— Я знаю. Он и это мне тоже сказал. Просто не могу поверить, что всё это происходит.

— Я тоже, — выдыхаю, прижимаясь к ней. Тяжесть папиного диагноза словно нависает над нами. — Но всё будет хорошо. Я рядом. Уокер и Форрест смогут подключиться, когда потребуется. Мы справимся. Так работает семья. Мы держимся друг за друга, когда становится тяжело. А это — самое настоящее тяжело .

Когда мы отходим друг от друга, мама вытирает слёзы.

— Я просто не могу его потерять, Уайатт. Он — всё для меня.

Да, мне это чувство знакомо.

— Ты не потеряешь. Мы будем мыслить позитивно и рассмотрим все возможные варианты, прежде чем что-то решать, хорошо?

Наш разговор прерывается, когда Келси появляется в дверях кухни, не удостоив меня даже мимолётным взглядом.

Я видел её грузовик снаружи, так что знал, что она уже здесь. Но всё равно моё сердце срывается в её сторону, стоит только её увидеть, несмотря на всё, что я теперь знаю. Джинсовые шорты подчёркивают загорелые ноги, белая рубашка аккуратно заправлена спереди и свободно ниспадает сзади, а пышные светлые кудри собраны в высокий хвост. Это полная противоположность её наряду прошлой ночью — алому платью и макияжу. Но именно такой, как сейчас, она всегда мне нравилась больше всего.

Моя.

Мама отворачивается, чтобы прийти в себя, пока между нами втроём повисает неловкая тишина.

— Почему ты до сих пор не поздоровался с Келси, Уайатт? Я ведь тебя по-другому воспитывала, — укоряет меня мама, вырывая из раздумий.

— Доброе утро, Келси.

— Доброе утро, Уайатт, — тихо отвечает она с застенчивой улыбкой, не поворачиваясь полностью. Затем она берёт коробку с банками и начинает заполнять их вареньем. Я замечаю, как дрожат её руки. Она нервничает. Как и я.

Мама переводит взгляд с неё на меня и обратно. — У вас всё в порядке? Вы оба какие-то странные сегодня.

— Всё нормально, мам, — отвечаю, целую её в щёку, хватаю ещё одно печенье и направляюсь к двери. — Пойду работать.

— Только не переусердствуй. Я скоро принесу обед, — говорит она, а затем беззвучно шепчет губами: Я тебя люблю .

И я тебя , — отвечаю тем же жестом, кивая, и выхожу. Краем глаза замечаю, как Келси смотрит прямо на меня, с нахмуренными бровями, словно погружённая в мысли.

Интересно, помнит ли она всё, что я сказал ей прошлой ночью.

Гулкий стук моих ботинок по деревянному крыльцу растворяется, когда я ступаю на мягкую землю. Солнце печёт, пока я направляюсь к конюшне. Уокер чистит Пенни — одну из лошадей, которую мы завели, когда родители открыли ранчо для посетителей.

— Привет, — говорит он, проводя щёткой по плечам лошади.

— Привет.

— Как спалось?

— Отвратительно, — бурчу в ответ.

— Уже видел Келси?