Чтение онлайн

За текилой поспеть торопясь

В restorante, где canto бродила

Между столиков в красном до пят.

И свела бы глаза с этой девы

Да с её шоколадки-спины,

Но сводили с ума орхидеи

Над копною волос вороных.

Эта жизнь - словно отпуск с оплатой

Непомерной, но всё включено -

И мулаткa в пылающeм платьe,

И старушьего тленья рядно,

Звук паденья цветов на могилу,

Цвет триольный венчальных гирлянд,

И улыбки вселенская сила,

И бессильная в злобе земля,

Этот берег и пальмовый зонтик,

Горизонт и отелей стада

За оградами - хмель горизонта

От похмельной тоски ограждать,

От отчаянья нищей печали

Местной жизни, дешевле гроша,

Что меж прутьев глазами торчала

И пытала меня не спеша.

Оплачу ли, заплакав салфетку

Осознанием чуждой вины,

Но глаза за оградою этой

Навсегда будут в счёт включены.

"Авроре" и Петру

Стоит император Петр Великий

...

Ах, мой Ленинград, колоннады и арки

Ты как-то сегодня особо угрюм

А в наших каютах сидят олигархи

И девушек наших ведут в темный трюм.

Они пьют вино и ругаются матом,

Их бабы визгливы, грубы мужики

Скажи мне, 'Аврора', где в черных бушлатах

Грозно шагают твои моряки?

(Всеволод Емелин)

Здравствуй "Аврора" - легенда-крейсер!

Ты славно отремонтирован.

Продезинфицирован. Грей же

В прожекторах

До утра

Палубу для корпоративов

С застрявшим презервативом

На якоре -

Символом якобы

Холостого бесплодного выстрела,

Что дырку в истории высверлил

Размером c Зимний.

(Холостые с презервативом неотразимы!)

Пётр, ты прорубил окно,

"Аврора" захлопнула его изнутри.

История - нетонущее говно,

И нюхать не надо, чтоб повторить.

Ах, братки, вы ж - наши предки!

Комиссары и полпреды,

Мэры, губернаторы

Сцут в иллюминаторы.

Правда, бабы в кринолинах

Что румяны красной глиной,

На дубовых каблуках

В европейских париках,

Панталоны свои и рвоту

Не оставляли на палубах флота.

Ты, Петя, по верфи бегал сам

С топориком, выстругивал реи.

Теперь на них место лифчикам и трусам,

А тебя доконала-таки гонорея.

Пожил бы дольше, к Европе склонный,

Может, всё бы иначе и кончилось -

Дверью, а не заблёванным подоконником

И новой элитизированной посконью -

Гноем на государственном кончике.

А Лиза - в предзеркалье

"Когда мы спим и, как часто бывает, смутно сознаем это и пытаемся проснуться, не

говорим ли мы во сне таких вещей и не совершаем ли таких поступков, которые наяву

заслуживают названия безумных? Нельзя ли в таком случае иногда определять безумие

как неспособность отличать бодрствование от жизни во сне? Мы часто видим сон и

ничуть не подозреваем, что он - нереальность. "Сон - это особый мир", и часто он

так же правдоподобен, как сама жизнь".

Чарльз Лютвидж Доджсон (Льюис Кэрролл)

В нём лица отражаются, покой

И царственная здравость чаепитья,

А Лиза пьёт на завтрак молоко,

И, кажется, что зеркало событий

Не лжёт ни в чём. А что за ним найдёшь,

Когда шагнёшь за правду голубую?

Диодов, конденсаторов галдёж,

Безумье схем, а к ним - динамик-бубен.

Останься Лиза! Предзеркалье ведь

Так сказочно, нелепо и абсурдно -

Здесь можно, опускаясь, здороветь,

Менять названья на валюту. Судьи

Выносят после казни приговор,

А кошка переносится под мышкой,

И мышь чеширит. Строится забор -

Забрать. Чем ниже вкус - тем выше.

Солистов развелось, что хоть соли.

Разведены, безбрачно ноту в хоре

Блюдут, как блюдце на столе земли -

С него им сёрбать и хореить споро.

В быту и бубны, и диоды; нить

Логичным бредом рвётся, упрочняясь,

И нужно очень резво семенить,

Чтобы стоять, возврат осеменяя.

Доверься, Лиза, пьющим чай с утра.

Раденье - радость. Разве правду лгали?

Останься в сказке, в басне, где мораль

Отсутствием... себя предполагает.

Алхимик

Прости, любимая, за бредни,

За сумасшедшинку в очах,

За жжёный кожаный передник,

За дым и взрывы по ночам.

За лунатизм моей натуры,

За бормотание во сне,

Где с неудачей рецептурной

Другие в мозг стучатся мне.

От темноты ли этот трепет?

С насмешкой смотрят, может быть,

Со стен великие портреты

И колб натруженные лбы?

И всё же - золотого поиск!

Конечно, век не тот! Но чуть

Его "нельзя!" обеспокоит,

Поскольку глотку рвёт "хочу!".

Мне, ненавидящему серость

Металла, в полночь колдовать

И в раскалённый тигель сердца

Швырять свинцовые слова.

Ангелу хранителю

Твои крыла повисли шуткой,

Ты пешим во поле смешон.

Смотрелся б лучше с парашютом,

Вися над пахарской душой.