Чтение онлайн

Чопика осторожно раздели, отмыли от грязи и пота, пропарили в парной, сделали ему эротический массаж всех частей тела. Ставший вдруг особенно ласковым и внимательным Витька Вракин все время неотступно следовал за своим героическим товарищем, поминутно выражая свое восхищение его организационными и конспиративными способностями.

— Не, Чопа, это ты круто с поездом придумал! — не переставая, твердил он спавшему на ходу комбату. — За две недели сделать дело, с которым мы тут за год разобраться не могли. Пантелей, зараза, хитрый гад! Пантелея развести — суметь надо! Он ведь никому не верит. А тебе поверил! И Фунтик с Фуфелом поверили. Теперь сидят на нарах и строчат повинную. Почитаешь, чего они там про Калдыря пишут — обхохочешься! Им это вряд ли поможет; а вот тебе, братишка, за все хорошее от меня лично и от всей курниковской спирткоммунии большое спиртолитическое спасибо. Думаю, будем представлять тебя к ордену Синего Пламени. Можешь быть доволен!

Комбат только рассеянно улыбался, слушая лестные вракинские откровения. Он действительно был доволен. Доволен тем, что лет десять назад по пьяни включил телевизор и вместо полуфинала чемпионата Перфорации по хоккею с мячом посмотрел с середины кинофильм «Шестой» режисера Самвела Гаспарова. Доволен тем, что теперь, десять лет спустя, вспомнил об этом фильме в нужный момент и сумел на практике применить почерпнутые из него идеи, творчески развив их на основе научного марксизма-спиртолитизма. Доволен тем, что сумел обмануть, переиграть такого хитрого и опасного врага, как Пантелей Калдырев, заслужив слова благодарности и восхищения из уст самого Витька Вракина — лучшего из всех виденных им когда-либо, за исключением Феди Шилова, спиртчекистов.

После полудня Вениаминыч уехал к себе в Спиртчека — принимать доклад Блевакина о ходе антитеррористической операции, начатой частями ЧОНа во всех считавшихся бандитскими гнездами деревнях района и имевшей целью окончательную ликвидацию бандитизма и подпольного самогоноварения на всей территории коммуны.

Его сменили приехавшие с квартиры Калян, Серега и Жирабас. Им так же, как и их доблестному командиру, провели весь комплекс оздоровительных процедур. При этом ошалевший от обилия обнаженной женской натуры и смущенный непривычным для него пристальным женским вниманием Жирик никак не мог расслабиться, и опытным массажисткам пришлось изрядно попотеть, чтобы добиться от него желаемого конечного результата. Позабыв о делах, друзья погрузились в пучину удовольствий и развлечений, пропьянствовав весь остаток дня и всю ночь.

С утра пришедший в себя Чопик отправился навестить предчека в его офисе на Малой Спиртолитической. Пешком добравшись до места, вошел в здание Спиртчека. Предъявил с трудом державшемуся на ногах обкуренному дежурному свой спецпропуск и поднялся на второй этаж. В кабинете Вракина первым делом бросилась в глаза знакомая уже неказистая фигура атамана Калдырева. Посеревший, осунувшийся, с разбитым лицом и нервно трясущимися руками, он сидел на стуле, облокотившись на край стола и подавшись всем телом вперед, не отрываясь, смотрел на экран установленного прямо перед ним на тумбочке у противоположной стены телевизора. Лицо его было ужасно: из перекошенного рта капала на столешницу липкая тягучая слюна, губы дрожали, нашептывая что-то злобное и бессвязное, вылезшие из орбит глаза дико вращались, и пот градом лил со лба по впалым небритым щекам. По телевизору показывали рекламу сухого корма для кошек «Кискас», и Калдыреву, судя по всему, созерцание этого ролика причиняло неимоверные страдания. Рядом с ним на полу стояло полное до краев помойное ведро, в которое он время от времени сблевывал, отвлекаясь ненадолго от просмотра рекламы.

У него за спиной на подоконнике вполоборота к окну сидел с папиросой в руке сонный Витька Вракин и, стряхивая пепел в набитую окурками поллитровую стеклянную банку, делал внушение подследственному страдальцу.

— Слушай, Пантелей, — говорил он спокойным вкрадчивым голосом, кивая в знак приветствия появившемуся в дверях комбату. — Кончай дурака валять! Колись, пока не окочурился! Ты же старый наркоман, знаешь, что такое ломка. А я знаю, что больше водки, рыбалки и курева ты любишь кошачью жратву. Ты у нас, Пантелей, большой оригинал. Но это тебя и погубит. Еще пару часов без «Кискаса», и хана тебе: подохнешь, как последний засранец, на говно изойдешь, в блевотине захлебнешься! Тебе молчать резона нет. От банды твоей одни воспоминания остались. Четыреста сорок восемь трупов в карьере лежат неубраны. Вон, товарищ Чопик подтвердит — сам считал. А сейчас Блевакин по деревням всех твоих прихвостней доколачивает. Сам решай: говорим с тобой по душам — пакетик «Кискаса» с пивом твой. Или продолжаем упорно молчать. Тогда… Ну ты понимаешь!..

Спрыгнув с подоконника, председатель подошел к сейфу; открыв его, вынул початую пачку «Кискаса», положил на язык несколько сухариков подозрительного коричневого цвета и принялся с аппетитом их пережевывать.

— Хошь? — спросил он у присевшего в уголке Чопика, протягивая ему пакет. — Вон у него изъяли, при обыске. В штанах прятал. Вкусно — страсть!

Краском вежливо отказался, осторожно отстранив рукою предложенную ему «прелесть». Оторвавшись от экрана телевизора, Калдырев окинул мутным звериным взглядом Витьку, прохрипел, зло сверкнув глазами:

— Ты меня, мусор, на понт не бери! Помру — не твое собачье дело! А вот тебе по-любому, гад, от братвы крантец! И тебе, и дружку твоему Блевакину, и вон этому (он кивнул головой в сторону молча сидевшего на своем месте Чопика), и стукачам вашим Фунтику с Фуфелом. Все кровью умоетесь. Пожалеете, что на свет родились! Все подохнете без прощения!..

— Эт вряд ли! — флегматически парировал Вракин, пуская в лицо атаману густую струю едкого махорочного дыма. — Нету у тебя больше никакой братвы и не будет! А на Фунтика с Фуфелом не рычи. Мы их и без тебя оформим. Не стучали они на тебя. Потому что не стукачи, а лохи. Купились на фуфло и тебя подставили. Опасно недооценивать противника! Ты нас за идиотов держал, думал, мы только и можем, что водку жрать да по лесам от тебя бегать сломя голову. А мы тебя и шестерок твоих давно раскусили и под колпаком держали. Честно скажу, долго не могли решить, что с ними, с козлятами, делать, но товарищ Ермаков, спасибо ему, нам помог: подсказал, как и куда кого использовать для общей народной пользы. Мы бы тебя и без него словили, только попозжа, и повозиться пришлось бы — ты ж у нас ловкий, подлец, изворотливый!

Ничего не ответив предчека на его язвительную речь, Калдырев исподлобья взглянул на спокойно зевавшего в углу Ермакова; сказал, мрачно скривив губы в недоброй зловещей усмешке:

— А… Ты, значит, придумал? Молодец! Красиво! Точно по нотам! То-то я гляжу, как все ладно да складно! Даже не верится! Витьке-то до такого век не додуматься. Сразу видать — со стороны кто-то помог — надоумил дурака. Ну, да Бог с тобой! Придет время — с каждого спросится. И воздастся каждому, хто чаво заслужил. Вспомнят еще Пантелея-то. Он ведь за народ, за свободу народную, за пьяную мужицкую вольницу, за жизнь без начальства и без притеснений, супротив узаконенного комиссарского беспредела. Мне еще народ памятник поставит. За заслуги перед отечеством. А вас, дураков, и не вспомнит даже, когда ваше же начальство кинет вас всех и продаст с потрохами, чтобы шкуру свою спасти, как прижмут посильней. Вот помяните меня потом! Мое слово вещее!

— Ты тут, Пантелей, не грозись! — прервал Вракин длинную калдыревскую тираду, смачно похрустывая кошачьими сухариками. — Тоже мне предсказатель выискался! Пускай Гидрометцентр предсказывает. Ему за это деньги платят. А твое дело бандитское — облажался и сиди молчи! Кого народ любит — это еще поспрошать надо — соцопрос провести и все такое. И кому он после дела памятники ставить будет — не факт. Мы тоже за народ, и народ нас оценит — это ты верно сказал. Потому что не за ради памятников и наград воюем, а по зову души и сердца для всеобщего блага и пьяного счастья всех спивающихся! И ты за нас не боись! Не переживай! Мы тоже не лыком шиты и своей головой думать приучены. И нам не все в нашем руководстве нравится. Но это уже издержки производства — ничего не поделаешь! Придет время — победим мировую контру, установим народную власть, тогда и у себя разберемся — кто есть кто! Не сумлевайся! Ты лучше о себе подумай, нечего о чужих бедах печалиться. Будешь, гад, писать или дальше желаешь помучиться?..

Подойдя вплотную к обезумевшему вконец атаману, он выжидательно уставился на него и сказал твердо, бескомпромиссно:

— Пиши, мать твою, так-растак! Машинистка в штопоре, а я за тебя ничего писать не стану — много чести тебе, бандюку, чтобы я, предчека, за тобой, говнюком, дерьмо твое подтирал!

— Ладно, давай! — вытирая рукавом рваной рубахи капавшие изо рта слюни, зло буркнул Пантелей. И, придвигаясь поближе к столу, тяжело выдохнул: — Спрашивай!

Вракин подал ему шариковую ручку:

— Фамилия, имя, отчество, дата рождения.

— А «Кискас»? — заискивающе глянул на него Калдырев, водя по бумаге дрожащей рукой.

— На, держи! — снисходительно хмыкнув, предчека бросил ему пакетик с кормом. — Формула этилового спирта?

— Чего? — переспросил Пантелей, с жадностью уплетая за обе щеки любимые сухарики.

— Формулу этилового спирта пиши, говорю! — рявкнул Вракин, краснея от возмущения.

— Не знаю! — буркнул атаман, давясь «Кискасом».

И вдруг, повернувшись к Чопику, спросил с чувством: