Чтение онлайн

Суд удалился на совещание. Чопик, Дубасов и большая часть спиртработников настаивали на безоговорочном осуждении предателя и требовали назначить ему высшую меру наказания в виде вшития торпеды в задницу. Им возразили сочувствовавшие Саньку спиртчекисты и бичбойцы, к которым присоединились всегдашние чопиковские союзники и единомышленники Калян и Сергей.

Особенно горячо защищал провинившегося товарища Серега, просивший братву «проявить понимание и подвергнуть Санька менее строгому взысканию, учитывая его боевые заслуги и низкую сознательность».

Он же указывал собравшимся на наличие в деле таких смягчающих вину обстоятельств, как хронический запой, глубокая алкогольная интоксикация и минутное душевное колебание, приведшее к возникновению в организме естественной в условиях длительного воздержания неподконтрольной воле и разуму симпатии к лицу противоположного пола, обозначаемой идеологами буржуазной морали термином «влюбленность», а в переводе на нормальный русский язык именуемой «физическим влечением сексуального характера».

— Ну и какого хрена ты его защищаешь?! — негодовал на политрука возмущенный до глубины души таким оборотом дела Чопик. — Что ты его, падлу, выгораживаешь?! Разуй глаза, брат! Он же контра матерая и дезертир невидимого фронта в одном флаконе! Он враг, и точка! Усвой это и не выискивай смягчающие обстоятельства там, где их и в помине нет!

— Никого я не выгораживаю! — холодно возражал ему Колесов, спокойно выслушивая эти гневные упреки. — И ничего я не выискиваю, а просто пытаюсь проанализировать причины такого его поведения и логическим путем установить степень его вины во всем произошедшем. Вот давай вместе подумаем! Отчего человек пьет? Отчего так безответственно ведет себя в столь сложный момент всеобщей спиртолитической борьбы? Поведение человека зависит от его психологии, от особенностей характера, часто неподконтрольных ему и даже враждебных его позитивной революционной воле.

Все идет из детства. Характер формируется в детском возрасте. Было у ребенка спокойное, сытое, веселое детство, были у него добрые и любящие родители, дорогие игрушки, отдых на Черном море каждое лето, с цирком и каруселями, с лимонадом и мороженным; не били его ремнем, не пугали, что сдадут дяденьке милиционеру — вырастет из него спокойный, добрый, честный, веселый, трудолюбивый и ответственный человек.

А было безотрадное, тревожное, с вечно нетрезвыми мамой и папой, с ремнем, с плесневелыми черствыми корками вместо пирожных, с матерной бранью и ночевками в сыром подвале — получим мы закомплексованного, настороженного, недоверчивого, циничного, беспринципного эгоиста и проходимца, который всех боится, никого не уважает и ни перед кем ни за что никогда не отвечает. И это не его вина, а его беда. И не ругать его за это нужно, а перевоспитывать, дружеским участием, искренностью и добротой помогать ему по капле выдавливать из себя все свои комплексы, становясь нормальным, душевно и физически здоровым, свободным от пороков и недостатков, веселым и жизнерадостным, простым и честным советским алкоголиком!

А у того же Санька, какое у него было детство? Кто из вас знает? Никто не знает? А я знаю! Он мне рассказывал. Отец алкаш. Мама

— уборщица — простая, полуграмотная, добрая, но забитая женщина. На трех работах с утра до вечера да по больницам с сердцем месяцами безвылазно. Саня со школы придет: мать в больнице, печь топится

— заслонка настежь распахнута, искры на пол сыплются, и пьяный отец посреди кухни валяется. А в комнате братик младший плачет голодный, и в холодильнике таракан повесился. В школе его за это дразнят, отцом-пьяницей и бедностью-нищетой в глаза тычут. А он обижается

— дерется, уроки прогуливает. Стал плохо учиться, воровать начал по мелочи, попался, получил привод в ДКП, и пошло-поехало!

А знаете вы, что наш Санек из детства чаще всего вспоминает? Не знаете? И не догадаетесь ни за что! Приходит он однажды из школы домой, а в прихожей отец пьяный с ремнем выходит и с порога ему:

— А, — говорит, — выродок! Иди сюда! Ща я тебя вешать буду! (Парня, вишь-ка, мать родила, пока батя в армии был. Вот он его и невзлюбил: за родного не считал и все жену попрекал, как наквасится.)

Саня чего — пацан малой, четырнадцать лет. С отцом-бугаем ему не справиться. А бежать некуда. Ну, он взял, окно выбил да со второго этажа в чем был и выпрыгнул в снег. И зимой, по морозу, к матери на работу в одной рубахе и босяком!

Прибежал; зубами стучит, заикается, дрожит весь. Женки его чаем напоили да водичкой в лицо побрызгали — вроде отошел маленько. Отошел-то отошел, а, думаете, какой у него после этого в душе мрак и беспросвет! Такие вещи даром не проходят! Это вам не испуг воробья на крыше, не пальцы в розетку, а тяжелейшая психологическая травма, незаживающая душевная рана на всю оставшуюся жизнь со всеми вытекающими! Вот так! А вы говорите «контра». Никакая не контра, а жертва буржуазной демократии и капиталистических винно-водочных монополистов, эксплуатирующих здоровье бедняков-работяг, спаивающих пролетариат сверх меры для извлечения максимальной прибыли из их наркозависимости, превращающих их в жестокосердных, эгоистичных, равнодушных ко всему, кроме выпивки, деградантов-алкоголиков, не способных ни к труду, ни к борьбе, в пьяное быдло, которое легко держать в повиновении и за счет которого так легко обогащаться, набивая карманы свежеотнятыми у него же миллионами.

Не споили бы они Санькиного отца, был бы он нормальным мужиком: пил бы в меру, работал, жену любил, с детьми занимался, для дома для семьи старался — было бы у Санька счастливое детство, был бы он другим человеком, и не случилось бы с ним того, что случилось!

Присутствующие с интересом выслушали Серегину лекцию на тему «среда обитания определяет сознание» и в большинстве своем восприняли ее положительно. Некоторые даже прослезились. А Витька Вракин сказал, одобрительно кивнув комиссару в знак поддержки и согласия:

— Не, это я с Серегой согласен. У меня батя тоже выпить любил. Так вроде‘Ничего мужик, а выпьет — все, труба! Чуть что не по нем — сразу скандал. Сядет, бывало, за стол. С матерью слово за слово перечикнутся, и как даст кулаком по столу — так весь винегрет по стенам в разные стороны! И гонял мамку тоже, когда бутылки от него прятала, чтоб сильно не напивался. Бывало, конечно, чего греха таить. Я как мамкин крик вспомню, как он ее метелил по-свойски, так все внутри холодеет и мурашки по коже волнами. Но для дома, для семьи тоже старался по-своему. Он у меня на лесосплаве работал. Сезонами. Домой приедет, деньги в карманах пачками. Мамке даст. «Это на житье», — скажет. Нам с братом накупит всего — одежды там, конфет, лимонада, мяч футбольный, велосипед. Еще и деньгами даст: «На мороженое». А остальное себе: «На пропой»! Это — святое! Это свое, кровью заработанное, и трогать его не моги — зашибет! А скандалил отчего? Да оттого, что неграмотный! Культуре пития не обучен был!

— И у меня батяня водку по-черному жрал, — вступил в разговор проникшийся сочувствием к Серегиной речи Калян. — Весь в деда был, говорят. А дед в жизни три вещи любил: водку, баб и мордобой. Здоровый был, как бугай. Собутыльников одним ударом вырубал и через ворота со двора на улицу выбрасывал. Умер от цирроза — царство ему небесное! А батяня тоже, пока язву не заработал, все угомониться не мог. Потом, правда, кодировался даже. Два раза ездил. Без толку! Год не попьет — и снова за старое. Немного, конечно, сбавит обороты, чтобы не загнуться совсем, да не больно тоже…

А одно время они с матушкой на пару квасили. Пьяные валялись, из дому вещи пропивали. Весь поселок над ними смеялся. Раз ночью сплю; вдруг слышу — дымом пахнет. Я в кухню. А там горит уже. Батя, видно, курил перед сном — бычок-то и обронил. Я назад. На веранде окна выбил, сестренку на руках на улицу вынес, маманю пьяную тоже. Соседи прибежали, давай тушить: цепочкой встали от дома к колодцу и ведра друг по дружке передают. Я тоже со всеми стоял, пока не потушили. Тока кончилось все, раз — батяня на улицу выходит. «А че, — говорит, — горели, что ли?..» Я где стоял, там и сел — думал, его тоже вывели.