Чтение онлайн

Разве дети из бедных семей не здоровее, не сообразительнее, не изобретательнее, умнее, чище и добрее тех капризуль и нытиков, растущих недоумками, дегенератами-белоручками, бессердечными эгоистами, не приспособленными к созидательному общественно полезному труду лентяями и потребителями, слезами и просьбами выманивающими у родителей все, что ни пожелают?

Разве они не лучше приспособлены к жизни?! Разве они не смелее и инициативнее, не настойчивее и последовательнее в достижении своих целей, не мужественнее в преодолении житейских трудностей?!

А разве совесть простых людей труда не чище и не спокойнее, чем у тех, которые при деньгах? По-моему, если поддатый бедняк ворует у трезвого богатея-бизнесмена или у государства бизнесменов и чиновников, он возвращает себе хотя бы частично то, что они отняли и украли у него, взимая с него грабительские налоги, выплачивая ему мизерную зарплату, спекулируя на еде, лекарствах, одежде и выпивке. То есть он экспроприирует своих экспроприаторов, и совесть его чиста. А богатый? Все, что он имеет, нажито не тяжелым трудом, а отобрано у других: у обманутых им маленьких детей, у беременных женщин, у немощных инвалидов и стариков, у горбатящихся на него за гроши в презрении и унижении простых работяг. Верх цинизма: богатый ненавидит и презирает работающих на него бедняков, обогащаясь их трудом, считая их при этом безответным быдлом и грязным скотом, существующим лишь затем, чтобы раболепствовать перед ним, удовлетворяя все его барские прихоти.

В чем смысл жизни капиталиста? Думаю, в том, чтобы грабить и унижать весь остальной народ. В том, чтобы иметь все больше и больше денег для изобретения все новых и новых удовольствий и развлечений.

А в чем смысл жизни рабочего, то есть, по определению, честного человека? В свободном созидательном труде; в творческом поиске новых путей выхода из сегодняшней нищеты и бесправия; в стремлении к достижению простого человеческого счастья, воплотившемся в мечте о светлом спиртолитическом завтра; в борьбе с встающими на пути к этому завтра препятствиями, в дружбе и солидарности с товарищами по труду, в любви к свободе и справедливости, к чести и верности, к правде и красоте, к пьянству и наркомании; в ненависти к праздности, высокомерию, чванству, эксплуатации человека человеком, к прибавочной стоимости и сухому закону! Скажите, разве это не хорошо?! Разве это не прекрасно?! Разве не здорово, разве не замечательно?!

Воодушевленный силой собственного красноречия Стаканыч обвел окружающих мутным, увлажнившимся от волнения взглядом.

— Хорошо! — согласился Чопик.

— Прекрасно! — подтвердил Калян.

— Здорово! — кивнул одобрительно Санек.

— Угу! — буркнул, протирая заспанные глаза, Жирабас.

— Замечательно! — резюмировал Серега, передвигая своего ферзя поближе к побелевшему от ужаса вражескому королю. — Вам шах и мат, Стакан Стаканыч! Однако, партия!

— У ты, черт! — Правдило удивленно вытаращил пьяные глазки на доску. — Правда, мат! Эх, Серега, злодей! Заболтал старика, голову заморочил, да и обмухлевал под эту лавочку. А ну, давай еще, пока водка есть, а то потом без допинга мне тебя ни в жись не обставить.

— Давай еще! — усмехнулся комиссар, расставляя фигуры.

— Давай, наливай! — скомандовал Чопик, пододвигая распоряжавшемуся выпивкой Каляну граненые стаканы.

— Давай, не зевай! — толкнул в бок снова задремавшего Жирабаса заметно оживившийся при слове «наливай» Санек.

— Угу! — буркнул, не открывая глаз и сладко причмокивая во сне под звон бокалов и стук переставляемых на доске фигур, растянувшийся на грязном холодном полу обжора…

***

За выпивкой и шахматами незаметно пролетели три недели. На смену тоскливому мокрому сентябрю явился порадовавший первым несмелым снежком октябрь. Седьмого числа проигравшийся в пух и прах Стаканыч придумал вдруг отмечать День Советской конституции. Никто из собутыльников понятия не имел о существовании этого праздника, но после объяснений о том, что была при советской власти такая конституция — самая гуманная и справедливая в мире, все единодушно поддержали предложенную комполка идею и погрузились в праздничные хлопоты.

Вечером весь личный состав полка в количестве сорока девяти человек собрался в заброшенной столовой Спиртпотребсоюза. Руководивший организацией торжественного мероприятия Петька Шнырь постарался на славу: было много выпивки, закуски, музыки, наркотиков. Ужравшиеся самогоном, обкурившиеся анаши, обширявшиеся героином, наглотавшиеся «марок» и «колес» спиртбойцы веселились до упада. Пели похабные частушки, танцевали хип-хоп и брэйк-данс, били стекла и ломали посуду, мебель, кроили друг другу черепа свинцовыми кастетами и обрезками водопроводных труб. Обкуренный, обдолбанный до невменяемости Стаканыч в ярко-оранжевой, увешанной металлическими клепками спецовке, с поставленным блевотиной огромным панковским хаером скакал по эстраде и, неистово накручивая заезженные дымящиеся от перегрузок деки, орал, брызгая пеной, как заправский диджей:

— Дарова, пацаны! Рад приветствовать вас на нашем супермегаданс-шоу! Сегодня для вашего удовольствия лучшие хиты сезона, море драйва, океан спирта, два этажа, три танцпола, мегаватты света и звука! Никакой попсы! Только панк и трэш! Долой галстуки! Долой этикет и хорошие манеры! Долой лимонад и сухой закон! Бодун — ничто, жажда — все! Не дай себе подохнуть! Не тормозись — ширнись! Сделай кисляк попроще! Не парься — лови ништяк без облома! Бухают все!!!

Рядом с пластмассовой гвоздичкой в руках прыгал гашеный Чопик и, скандируя: «Ты клевый малый, эй! Ты самый-самый, эй! — пытался целовать командира взасос пьяными слюнявыми губами. Его оттаскивали назад, уговаривали не мешать диджею, но он всякий раз вырывался из цепких объятий собутыльников и лез целоваться снова и снова!

К двум часам ночи на ногах остались только самые стойкие. Большинство празднующих попадали, где кого застал наступивший внезапно всеобщий коматоз, и уснули крепким наркотическим сном. Смолкла музыка, погас свет, усталый диджей громко захрапел, растянувшись на залитом водярой, заваленном остатками мясного салата столе.

Мучимые сушняком, почувствовав непреодолимое желание догнаться во что бы то ни стало, Ермаков и его поддатые друзья принялись рыскать среди груды безжизненных тел и ломаной мебели в поисках вожделенного сорокаградусного допинга. Они обшарили спящую столовку сверху донизу, снизу доверху, слева направо, справа налево, снова сверху донизу и ничего не нашли. Десять алюминиевых молочных фляг с метанолом, сорок двадцатилитровых канистр с самогоном, две двухсотлитровые бочки пива и полтораста ящиков водки — словом, все сделанные Петькой праздничные запасы спиртного оказались уничтоженными за каких-нибудь семь-восемь часов безудержного веселья.

— Вот, блин, твари ненажирущие! — досадливо поморщился краском, мутным взглядом окинув спящих на полу и столах жалобно стонущих в парящей блевотине и смрадных фекальных лужах сослуживцев. — Все вылакали! Что делать-то будем, а? Душа веселья просит!

— Не знай! — пожал плечами Шнырь, икая и почесываясь — Пошли по ямам, что ли, поищем. А тут больше ловить нечего! Шабаш!

Спотыкаясь и пошатываясь, искатели приключений вышли на улицу. Кругом было темно и холодно. Дул резкий промозглый ветер.

— Пошли! — махнул рукою адъютант и развязной пьяной походкой направился в сторону соседнего дома, туда, куда указывал прикрепленный на придорожном столбе указатель с надписью: «Яма 50 м. Спирт. Кокс. Анаша. 25 часов в сутки. Членам СПХП и постоянным клиентам скидка 3 %».

Крепко обнявшись, нестройно горланя «Ромашки спрятались, поникли лютики…», Чопик с Жирабасом неспешно поплелись следом. На небольшом отдалении от них семенили, тяжело дыша и запинаясь, Калян и Санек, тащившие под руки едва державшегося на ногах, пускавшего пьяные пузыри комиссара.