Чтение онлайн

— Он умер, — коротко парировал комиссар, поднимая с доски свою королевскую пешку и переставляя ее на две клетки вперед. — Так вышло.

— Да. Да-да! — согласился Правдило, собираясь с мыслями для обдумывания ответного хода. — Так бывает. А я, знаете ли, в студию не ходил. Я до двадцати лет вообще в шахматы не играл. А потом в Спецавтохозяйстве, в гараже научился. Ну, на досуге, в перекур там, на обеде; кто в картишки, кто в доминошки, в шахматы вот тоже. На любителя, конечно, но под водочку — очень даже ничего! По рублю, по трешке, даже по червонцу ставили. Я у всех выигрывал. И на юге тоже, в Абхазии, когда на море отдыхал, в Сочах, там, в Туапсе, в Гаграх — я, пока работал, почти каждое лето на юг ездил — с грузинами по червонцу, по четвертному, и в шашки, и в шахматы, и в теннис настольный, и на бильярде. Трезвый не бывал, на вино всегда хватало. Хорошее у них вино. Свое, домашнее, с нашим не сравнишь. А и дешевое до чего!..

Он даже крякнул от удовольствия при воспоминании о дешевизне домашних грузинских вин. Лицо его расплылось в улыбке.

— Я на деньги играть не стану! — не глядя на партнера, спокойным голосом предупредил сосредоточенно разглядывавший доску Сергей.

— Деньги — это грязь! При коммунизме денег не будет.

— Хорошо! — согласно закивал Стаканыч. — Будем играть на щелбаны. Как по-вашему, молодой человек, щелбаны при коммунизме исчезнут окончательно или нет?

— Не факт! — сухо парировал тот. — Но давайте на щелбаны. Сколько я вам, кстати, должен?

— Чего? — не понял Правдило.

— Вам мат! — невозмутимо заметил комиссар. — Сколько щелбанов?

— Ладно, чего уж так сразу-то?! — хитро забегал глазками комполка.

— Ты бы хоть предупредил сначала, что мат, а потом уже про щелбаны. Давай со следующей игры начнем?!

— Давай! — согласился Колесов и принялся расставлять на доске «съеденные» в предыдущей партии фигуры.

— А известно ли вам, юноша, что шахматы — очень древняя игра?

— нравоучительно спросил Стаканыч начавшего новую партию Сергея.

— Известно ли вам, что шахматы были любимой забавой древних египтян и что еще за две тысячи лет до новой эры в Египте был издан закон, запрещавший играть в шахматы всем, кроме фараона и немногих избранных представителей знати и жрецов?

— Разумеется! — не моргнув глазом отвечал Серега, едва сдерживая улыбку. — Кажется, даже на стене одной из пирамид найдено изображение фараона Рамзеса Второго, сидящего за шахматной доской.

— Да, да! — подхватил Стаканыч поспешно. — Читал в журнале когда-то давно, не помню в каком. Кажется, они там на пару с Юлием Цезарем или Антонием Македонским играют?!

— Ага! — подтвердил помполит, делая очередной ход. — С Цезарем. Однако вам мат!

Правдило проиграл и эту, и все последующие сыгранные в этот день партии. Впрочем, он не очень огорчился. Найдя в лице нового комиссара внимательного слушателя и приятного собеседника, Стакан Стаканыч решил продолжить свое неформальное общение с ним и взял себе за правило каждый вечер по нескольку часов подряд проводить за игрой в шахматы с этим, как он его называл, «гениальным гроссмейстером». Он редко выходил победителем в состязании умов, и поэтому вскоре ему пришлось отказаться от игры на щелбаны — его широкий рабочий лоб не мог больше выдерживать все возраставшие нагрузки. Сопровождались эти «матчи века» обильными возлияниями и безудержным весельем потешавшихся от души над игроками возглавляемых Чопиком собутыльников. Обычно присутствовавшие делились на две команды, каждая из которых азартно болела за своего гроссмейстера, морально поддерживая его на протяжении всего матча. Предприимчивый Чопик даже придумал устроить некое подобие тотализатора, предлагая всем желающим делать ставки на игроков: удастся ли сегодня Стаканычу хотя бы раз выиграть у Сереги; сможет ли он в стопроцентно выигрышной для себя ситуации довести дело хотя бы до ничьей; досидит ли пьяный в зюзю командир до конца пятнадцатой партии, сумеет ли Серега поставить мат своему противнику, играя с завязанными глазами, и тому подобное.

Спорили на водку, на сигареты, на одежду, на оплеухи, на раздевание, частенько проспорившие слишком болезненно воспринимали свой проигрыш, и тогда безудержное веселье плавно трансформировалось в веселый мордобой, с битьем стекол, ломанием мебели, нанесением тяжких телесных повреждений и прочими пьяными выкрутасами.

В один из таких вечеров в послематчевой потасовке серьезно пострадала шахматная доска, разбитая осерчавшим из-за очередного проигрыша Стаканычем о голову слишком задорно смеявшегося над его горем Санька. При этом часть фигур была раздавлена бросившимися разнимать сцепившихся болельщиками, а часть насильно скормлена Чопиком и Шнырем случайно облевавшему их с перепугу обожравшемуся тушенкой и самогоном Жирабасу.

На следующий вечер, решив, что с шахматами покончено, Сергей собрался вместе с Чопиком и компанией на организованное Шнырем в кабаке «Дырокол» зажигалово. Но его ожидало жестокое разочарование: в обычное время явился посыльный от Правдило и объявил о том, что комполка приглашает своего юного друга и его товарищей на новый шахматный матч. Явившиеся на зов командира гроссмейстер и спиртболельщики застали его расставляющим на новенькой блестящей лаком и краской доске точеные прекрасно отделанные шахматные фигуры.

— Откуда такие? — удивленно присвистнув, спросил боец идеологического фронта, присаживаясь к столу и беря в руки резного слона с задранным кверху хоботом и с сидящим в укрепленной у него на спине башенке погонщиком.

— Сам сделал, — серьезно, без тени улыбки на сером небритом лице ответил Стаканыч. — Нравится?

— Нравится! — кивнул Серега, любуясь изящной вещицей. — Не знал, Стаканыч, что ты такие еще штуки умеешь! Откуда?

— Откуда?! — довольно ухмыльнувшись, передразнил комполка сидевшего с раскрытым ртом комиссара. — Оттуда! Отец научил! В детстве еще. Ну же и батя у меня был! Три судимости за разбой и за грабежи. Два побега, пятнадцать лет магаданских университетов. Но душевнейший человек, я тебе доложу! Золотой человек. И руки у него золотые! Время как раз после войны было. Пятидесятые годы. Семья большая, жили бедно. Денег не хватало ни на что. Так он и мебель всю сам делал, и сапожничал — даже на заказ сапоги тачал; и скорняк был хороший, и челноки-плоскодонки один без посторонней помощи шил; и на ремонте подрабатывал — крыши крыл, срубы ставил и все что хошь! Да проще сказать, чего он не умел! И меня, мальца, поднатаскал. Позовет меня, бывало, рядом с собою посадит: смотри, скажет, сынок, учись! Потом вырастешь, спасибо скажешь! А мне что? Интересно! Вот и нахватался всяко-разно. Красота!

— Шик! — подтвердил Чопик, с интересом разглядывая невиданную им доселе красоту. — И это все ножом и руками?! Класс! Это сколько ж можно на этом деле бабок сделать! А? Слушай, Стаканыч, да тебе бизнесом заниматься, резьбой всякой по кости, по дереву. Это щас самый бэнч! Бабла бы имел скока хошь, и на водку, и на жрачку, и на все про все хватало бы!

— Не-е! — отрицательно покачал головой Правдило, погружаясь в изучение возникших у него в голове по ходу игры комбинаций. — Не хочу! Если бы другое чего, то куда ни шло, а это… Это для меня искусство, а не ремесло. Это для души, а не на продажу. На хлеб да на пропой я и так всегда заработаю, а вдохновение — его ни за какие деньги не купишь — нету такой цены! Сейчас, когда все средства производства принадлежат капиталисту, труд для рабочего человека — не труд, а каторга: такие для труда созданы нам условия. А труд должен быть в радость. Вот я режу — никто меня не заставляет, и мне на душе хорошо и радостно. Ведь радость жизни заключается в свободном, честном, творческом, полезном и созидательном труде. Труде, дающем человеку средства к безбедному существованию, заполняющем время между сном и отдыхом, спасающем от лени, скуки и прозябания и, наконец, развивающем личность и духовно-нравственно, и умственно, и физически. Смысл жизни честного человека — в труде. Вот посмотри, в чем смысл жизни богатых и сытых? У них же нет никаких интересов в деле подлинно творческого развития своей личности: им не нужно ничего творить и мастерить — у них все есть. И все покупное. У них скучная, однообразная жизнь: офис, баня, ресторан; пикник с шашлыками, Канары и Турция, бизнес-коммерция. Они не знают и не хотят знать элементарных вещей; как доить корову, как выправить косу и развести пилу, как устроен и как работает их любимый телевизор, как подшивают валенки и как пекут для них хлеб, без которого даже им не прожить! Они ничего этого не умеют.

Они не знают радости простого труда, им неведомо чувство морального и физического удовлетворения, получаемого от работы, когда горят нестерпимо мозоли на натруженных ладонях, державших весь день на огороде гладко отполированный руками черенок лопаты.

Или когда сидишь на привале у костра на берегу маленького лесного озера с истертыми в кровь ногами, искусанный мошкарой и комарами, и с наслаждением уплетаешь за обе щеки обычную перловую кашу и черный хлеб с пропахшим дымом чаем, кажущиеся изысканным лакомством после тягот многочасового пути через лесную чащобу и зыбкую болотину.

Или когда, возвращаясь домой после смены, злой, голодный, уставший, потный, вонючий, физически ощущаешь необычайную легкость во всем теле и невероятный подъем духа, несмотря на то, что за день перетаскал на своем горбу какую-то там тысячу мешков с сахаром и мукой!

А дети у них? Это ведь натуральные дебилы и недоумки! У них есть все: компьютеры, дорогие электронные игрушки, даже машины. Игра для них — скука и рутина. Разве могут они понять прелесть и радость творчества, когда сам придумываешь себе игры, когда сам мастеришь себе игрушки: кораблики из досок с мачтами из ржавых электродов и парусами из рваного полиэтилена, настоящие рыцарские мечи из реек от деревянных ящиков из-под фруктов, футбольный мяч из набитой снегом или опилками пивной бутылки?