Чтение онлайн

Я ответила:

– Не знаю, просто так получается.

Я решила, что не буду молиться о знаке. Но я и не знала толком, как молиться – еще один недостаток моего образования в еврейской традиции. Я могла вспомнить, как строили миниатюрную сукку из крекеров, глазури и конфет, с кражей половины материалов в ранец, чтобы потом я их съела у себя в комнате дома, под одеялом. Но никак меня не учили по-настоящему обращаться к Богу. Я себе представила запрос в «Гугл»: как заставить голема в тебя влюбиться. Может быть, на самом деле молитва – это и есть запрос к космическому «Гуглу». В этом случае синагогой может быть любой айфон. Поговорить бы тогда с рабби Йехудой по ФейсТайму.

Подошел официант, и я заказала тарелку пу-пу и ту же курятину в кунжуте, надеясь, что Мириам будет со мной есть.

– У тебя был когда-нибудь бойфренд? – спросила Мириам, когда официант отошел.

– Ну конечно! – ответила я, смеясь, будто это было очевидно. А потом до меня дошло. Вопрос был честный, и, с точки зрения Мириам, вполне могло быть, что и не было.

– А, – сказала она.

– А у тебя не было, да? – спросила я. – Кажется, я готова предположить, что угадала.

– Нет, – ответила она. – Конечно, нет.

– А девушка у тебя была?

– В смысле?

– Ну, была у тебя дружба с девушкой?

Она покраснела. Видно было, что она вполне меня поняла.

– У меня были девушки, конечно, с которыми мы дружили. Но никогда ничего такого.

Больше она не сказала ничего. Не сказала «я гетеросексуальна» или «я не лесбиянка». Не сказала, что не было и не будет. Я не решилась допытываться дальше.

Когда принесли тарелку пу-пу, Мириам мне сказала, чтобы я не стеснялась и ела первой, если голодна, а она только немножко поклюет.

Ситуация становилась трагической. Весь же смысл был в том, чтобы делиться!

– Ну, оба яичных рулета я не съем, – сказала я. – Так что можешь сразу взять один.

– Окей.

Она взяла рулет, и когда от него откусила, кажется, ее отпустило слегка. Тогда она положила еще с блюда себе на тарелку.

Мне приятно было смотреть, как она ест, как она слизывает с губы каплю соуса, потом облизывает пальцы. Она ела как женщина, для которой еда не содержит дилеммы, не влечет беспокойства, не связана с трудностями. Я видела, как она успокаивается с каждым куском, и поняла, что не только восторг заставляет ее есть таким образом.

– Так что, у ортодоксов парням и девушкам запрещено прикасаться друг к другу? Даже у современных ортодоксов?

– Именно так, – ответила она.

– И в запретной зоне не только поцелуи, но даже обняться или за руки держаться нельзя?

– С парнями я никогда не держусь за руки.

– А с девушками? Девушкам разрешено друг с другом обниматься?

– Разрешено.

– А держаться за руки?

– Могут, конечно, если хотят.

Она чуть прищурилась и положила палочки на стол.

– Я просто из любопытства, – сказала я. – Ты не против ведь, что я задаю тебе эти вопросы?

– Не против, – ответила она, глядя мне в глаза.

Мне хотелось знать, можно ли девушкам друг с другом целоваться. Но я промолчала, взяла себе курицы. Она мне показалась жесткой, и не знаю уж, как мне ее было глотать. Пришлось жевать и жевать. Жевать, пока жевать не стало невозможным. А тогда еще немного пожевать.

– Пожалуй, Бетт мне больше нравится, чем Одри, – шепнула я Мириам в полутьме кинозала.

Мы уже пятнадцать минут смотрели «Все о Еве». Мириам посасывала конфетку из пакета, который мы взяли на двоих. Еще у нас был пакет арахисовых «M&M», который мы купили и поставили между собой в держатель на подлокотнике.

– Я тоже так подумала, – прошептала она, гоняя во рту конфету. – Бетт крутая внутри и снаружи, правда ведь? И это хорошо, это класс. А Одри снаружи хрупкая, а внутри ты знаешь, как она тверда. Это как у арахисовых «M&M’S». Она повыше классом будет.

– Но ведь арахисовая «M&M’S» должна таять во рту, а не в руках, или как там?

– И все знают, что на самом деле это не так.

– Ну, ладно.

Мы замолчали, какое-то время молча смотрели кино и жевали конфетки. А потом я шепотом задала еще один вопрос:

– А держаться за руки в кино – это как?

– Чего? – переспросила она тоже шепотом.

– Держаться за руки в кино? Девочкам это можно?

Она замолчала надолго. Я уже думала, что она просто проигнорирует вопрос, и мне стало за него неловко – будто я какую-то черту переступила. Я ведь притворялась невинной и наивной, не знающей, что можно и чего нельзя делать девушкам-ортодоксам. Но в кино держатся за руки только влюбленные, это все знают.

«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я про себя.

На экране черно-белая Энн Бакстер сидела на лестнице с черно-белой Мэрилин Монро, говорила, воркуя, черно-белому Гэри Мерриллу: «Если больше ничего нет, то есть аплодисменты. Я слушала за сценой, как аплодирует публика. Это как… как если бы волны любви перехлестывали через рампу и окатывали тебя».

Мириам неожиданно повернулась ко мне. Я почувствовала это движение, ее дыхание рядом с моим ухом.

– Да, – шепнула она. – Девушкам можно держаться за руки в кино.

Я смотрела прямо перед собой, на экран, и не смела шевельнуться. Попыталась посмотреть на нее уголком глаза, в профиль, и она, кажется, улыбалась. Но я не была уверена, я не знала, что делать. Потянуться к ней, как ко мне парни тянулись – вот так, поднять и вытянуть руку? Или сделать вид, что полезла за конфетой, а потом накрыть ее руку ладонью?

Сосчитав от десяти до одного, я подвинула руку к конфетам, но когда их нащупала, провалила миссию. Вместо того, чтобы обогнуть пакет и направиться к настоящей своей цели, я засуетилась, и моя рука оказалась в пакете. Зачерпнув несколько, я сунула их в рот и вернула руку в базовый лагерь – к себе на колени.

– А зачем? – вдруг шепнула Мириам.

– Что зачем?

– Зачем тебе это надо было знать?

Я посмотрела на ее лицо в свете экрана, на штрихи света и тени, играющие на бледной коже. Она была как луна, проходящая фазы в ускоренной перемотке.

– А! – ответила я. – Потому что я хотела тебя взять за руку.

И вот просто взяла.

Это было невероятно. Этим простым жестом я стала ближе к ней, чем кто бы то ни было. Ее рука в моей – это была интимность глубже, чем половой акт, чем все мои прошлые перформансы ради наслаждения.