На лицах солнечные капли.Топорщит ветер платья складки.Вот дети — розовые цапли —Кричат призывно на площадке.Здесь каждый лист кому-то нужен.Трава расчесана опрятно.Сквозь петли изумрудных кружевВсплывают жгучей сини пятна.По оседающим уступамЖасмин свои рассыпал звезды.Влюбленно мне целует губыКрылатый, восхищенный воздух.От поцелуя захмелею,Забуду явь, про птичье пенье:По желтой пробегу аллееНарвать дурманящей сирени.И по траве, нежнее плюша,Кружась в бездумной жажде странствий.Плесну горящей песней душуВ бездонность синего пространства!Нет, я молчу. Сжимаю руки.Иду с людьми степенно рядом,И старый сторож, полный скуки,Глядит мне вслед унылым взглядом.
«Дни опадают с жарким цветом лип…»
Дни опадают с жарким цветом лип,И все нежнее синие пустыни.Под шелест ржи, под легкий птичий скрипВдыхаю запах ветра и полыни.В тишайший этот вечер я тиха,И мысли ширятся полей и неба тише,Как будто самого звенящего стихаСегодня я мелодию услышу.Под пенье телеграфных проводов,— Нежнейшую из самых нежных музык —Я с человеческих срываю словЗемные и томительные узы.И в этот вечер память о тебеКак тающих шагов невнятный шорох.Как эта стая белых лебедейНа синих опрокинутых озерах.
Дальние плавания I
Томится в стеклах тишинаПредчувствием обманным марта,А небо в четкости окна —Географическая карта.Вот телефонных проводовЛегко легли меридианыОт розовых материковПо голубому океану.Яснее дни, и хорошо,Что мысли в них, как льдины тают.Я тоненьким карандашомПуть невозможный начертаю;Чтоб с самой маленькой землиСледить и жадно и ревниво.Как тонут птицы-кораблиВ несуществующих заливах.(Прага, 1931 «Меч». 15.IX.1935)
(Дальние плавания II)
От солнца чище и светлейВитрина и звезда над нею.Корабль на матовом стеклеУходит в Новую Гвинею.Здесь душит дымная тоска,Вскрик паровоза в час прощанья.А за стеклом кричит плакатНевероятных стран названья.Штрихом не для меня маршрутНа карте пестрой обозначен.А дни прошли, и дни пройдут,И даже я о них не плачу.Напрасно апельсинный сокРазбрызгивают в небе зори,Ведь настоящий мир далек,Как это кукольное море.Но чую, знаю: ветер слаб,Прохладней даль, земля синее,И мой игрушечный корабльУходит в Новую Гвинею.(Прага, 1931 «Меч». 31.X.1935)
БОЛЕЗНЬ
В многотысячный раз апрелемГолубая бредит земля.Подплывает к зыбкой постелиТишина, как тень корабля.«Тридцать девять». Голос — валторна.В тонкой трубке вздыбилась ртуть.Над домами пустой и черныйИ почти океанский путь.И встаем мы с шатких постелей.Из больничных палат бежим;Мы сегодня больны апрелем,Мы сегодня здоровы им.Мы поем, мы поем все громче,Лунный пар сметает следы,И невидимый режет кормчийОблаков полярные льды.Белой палубы доски хрупкиИ прохладны для жарких ног;Вот, мы видим, спускают шлюпкиАндромеда и Козерог.Но с последним безумным креномПрерывают бег корабли.Это фабрик гулких сирены,Задыхаясь, зовут с земли.И небесную глубь взбивая,Паруса, как крылья, сложив,Корабли утопают стаей,На крутой натолкнувшись риф.И мы падаем, мы слабеем,Не удержит топкая жердь,Умирают тоже в апреле,И мы знаем, что это — смерть.(Прага, 7.4.1932 «Последние новости». 12.1.1933)
Последняя поездка
На радиаторе стрелаРвалась, дрожала и блестела.Машина звонко напряглаСвое взволнованное тело.Катилось в матовом стеклеШоссе, стекая под колеса,И ветер с розовых полейВ лицо откинутое несся.Сквозь дым сощуренных ресницЛомилось солнечное пламя,И шли столбы, срываясь внизРасплавленными проводами.Взлетали птицы. Пел мотор.Шли в небе белые лохмотья.И было просто: столб — в упор,На узком шалом повороте.И взглядом неподвижных глазМы видели, сомкнув ресницы,Как с радиатора стрелаВонзилась в небо белой птицей.……………………………Был где-то мир. Цвели поля.Звенела даль неповторимо.Был вечер и была земляИ истекла лиловым дымом.
«Вода густая у мостовых дуг…»
Вода густая у мостовых дуг,Или дурманное томленье газа,Иль дула холодеющего кругУ пристально расширенного глаза.Не все ли нам равно, в какую дверьДо нас из этой жизни уходили,И на каком углу нас встретит смертьПорывистым гудком автомобиля…Ведь самое простое, может быть,Упасть с раскинутыми врозь руками,Увидеть небо в лужах голубыхИ лечь щекой на отсыревший камень.Чем долго ждать и плакать, и стареть,От неизбежной убегая встречи,Когда уже давно в календареДень нашей смерти праздником отмечен.(1932 «Скит». II. 1934)
ДЖОКОНДА
Чему ты улыбаешься, Мона Лиза?..
(Популярный в Западной Европе шлягер начала 30-х годов)
Этот мир, пронизанный шагами,Утихает к ночи, чуть дрожа.Дребезжат старинными ключамиГалерей картинных сторожа.По ночам Париж, Милан и ДрезденОсвещаются одной луной,И везде у голубых подъездовШепчутся влюбленные весной.И антенн качели у карнизовЛовят из тумана в сотый разОб улыбке странной Моны ЛизыСаксофонов плачущий рассказ.Глубже в подворотнях никнут тениУ музейных кружевных дворов,И на распластавшихся ступеняхНезаметен темный твой покров.Губ углы, опущенные книзу,Черная вуаль на волосах,Ты выходишь ночью, Мона Лиза,Слушать городские голоса.И идешь ты по аллее длинной,Строгие глаза полузакрыв,Глядя, как на площади стариннойБьют фонтанов белые костры.Ночь плывет по радужным бульварам,И поют веселые гудки,А в кофейнях старых можно даромПить коктейль тумана и тоски.В тесных барах вскрикивают скрипки,И секунды четко рубит джаз,И никто не ждет твоей улыбки,И никто твоих не видит глаз.Лишь в углу, под крышей полосатой,Тяжело хмелеющий поэт,Неизвестный, грустный и лохматый.Шепчет глухо: «О, тебе привет!..»А с последней рюмкою коктейляТы уходишь в утреннюю мглу,И заря ковер тебе расстелитНа ступенях в задремавший Лувр.И опять пронизан мир шагами,Этот мир, спокойный и теперь…Дребезжат старинными ключамиСторожа и отпирают дверь.
НА КАРЛОВОМ МОСТУ
Под небом утренним тебя не встретить…Жесток и розов солнечный мороз.А на мосту на низком парапетеХолодный позолоченый Христос.Чернеют башни. Завтра воскресенье.Бежит игрушкой заводной трамвай.В костеле — ладан, золото и пенье,И кто-то все еще упорно верит в рай.И все по-старому так горек ветер,А под мостом линялая вода.Теперь я поняла — тебя не встретить,Ни завтра, ни сегодня, никогда.
ВЕСЕННЕЕ
По размытым дождями неделям,Через свежесть туманную вброд,Завершается новым апрелемТяжелеющий солнцеворот.Даже ты, утомленный от стужи,В городском задыхаясь плену,В голубой распластавшейся лужеУдивленно заметил весну.И опять велика и бессоннаИсступленная гулкость ночей,От больного трамвайного звона,От мятущейся грусти твоей.И опять задрожит у запястьяКровь живым, воскрешенным крылом,Чтоб к почти небывалому счастьюЧерез сон полететь напролом.Но так мало от счастья осталосьВ зацветающем шуме, и вот:Поцелуй и большая усталостьУ распахнутых белых ворот.(1933 «Современные записки». 1934. Т. 55)
«В перекличке часов, иссякающих даром…»
З. Г.
В перекличке часов, иссякающих даром,В беспощадно крутом обороте колесОползающей ночи несешь ты подарок —Тяжесть нового дня и бессмысленность слез.Изнывает трамвай на тугом повороте,Прибывает у шлюзов густая вода,Ты же прячешь лицо в сквозняке подворотенИ одними губами считаешь года.А на дальних путях та же грусть семафоров,Полустанков бессменные ночи без сна, —Как тогда, как всегда, и по-прежнему скороОтцветает кустом придорожным весна.Ты стоишь за шлагбаумом и машешь рукоюСквозь пронизанный дрожью предутренний час.Поднимается боль, и уже ты не скроешьПаутину морщин у заплаканных глаз.Ожиданье растет, вырастая в огромныйВсеобъемлющий шум. И я знаю, ты ждешь,Что в такое же утро (ты знаешь? ты помнишь?)Под весенним дождем, сквозь прохладную дрожь,Ты со мной возвратишься в покинутость комнатИ в бессилии навзничь, как я, упадешь.(8.6.1933 «Скит». II. 1934)