Как от берега, мысли отчалили,Я в тревоге осталась одна.Только ветер дышал опечаленноВ дождевую завесу окна.Это — Муза Далекого СтранствияПокидала взволнованный дом.Пробуждала заглохшие станции —Как свирелью — томящим свистком.Отправлялась в далекое плаванье,Под томительный шепот весны,Покидая угарные гавани,Оставляя тревоги и сны.И, меня заразившая песнею,С первой птицей звенела она, —Что на свете всех весен чудеснее,Голубая земная весна.
Шестнадцатилетний
Жизнь распахнула дверь. Ты вышла на порог.Как много пред тобой раскинулось дорог!Как много времени в твоем большом краю.Неси, как знамя, молодость свою!Звенит душа и в двери льется свет.Жизнь хороша. — Тебе шестнадцать лет.
К молодости («Мы об руку прошли кусок пути…»)
Мы об руку прошли кусок пути.Теперь — недолго. Близок перекрестокДай мудрость мне великую найти,Чтобы проститься благостно и просто.Так в день какой-нибудь в последний разВ зеркальной глуби — может быть, весною, —Ты улыбнешься и уйдешь из глаз,Покинешь мир, пронизанный тобою.И жизни ход, суровый и простой,Вдруг станет ясен в суете весенней,А ты уже проходишь стороной,Как — из лесу — неведомое пенье.Все так же рьян старинный соловей,И под луной светла твоя дорога,Но не теплей от песенки твоей,Что жизни, может быть, еще осталось много.
Тебе, Латгалия («Каждый миг сохраню…»)
Каждый миг сохраню — улыбаясь сквозь слезы, —Эта радость — как память — навеки со мной!По болоту шутя разбежались березы,Мочат белые ножки в траве росяной.Где дорога полынью и липами дышитНад взволнованным шелком текучего льна,Вечерами — щекой опираясь на крышу —Улыбается лежа большая луна.Все запомню: и прялки старинной жужжанье,И над тропками ведер размеренный скрип,И в свежеющих тучах зарниц полыханье,И за ивами — озера синий изгиб…Потому что последнюю молодость жаркоЯ с пахучим снопом обнимаю в полях,Потому что совсем небывалым подаркомСтала здесь для меня золотая земля.
Лето («Охмелевшая летом, улыбкой встречает земля…»)
Охмелевшая летом, улыбкой встречает земляКрыльев белых размах и глухой говорок с голубятен…Это детство вернулось и звонко кричит на полях,И смеется над окнами ворохом солнечных пятен.На лугах наша радость большими цветами цветет.И сплетается трелями птичье и девичье пенье.Утонувшие в сини озерных колдующих вод,Мы, под шепот берез, принимаем второе крещенье.Слаще меда дурманного — дым золотистый ржаной.Мы — как к жизни утерянной — к светлому краю причалим,И приемлем, как чудо, прекрасный подарок земной:Эту радость земли и простые земные печали.1939
Урожай
Запутался серп в растрепавшихся тучах,Веселый и алый как мак.Неведомый всадник на западной кручеНа небе замедлил свой шаг.Еще утомленные солнцем и зноем,Стада под холмом залегли,Но вот уж свежеет дыханье большоеПрекрасной усталой земли.В незыблемом зеркале тонут в озерахЛиловой грядой облака.Пахучая свежесть плывет с косогораОт бархатной тени леска.Душа отдыхает от тяжкого груза —Легка и звонка, и пуста,И вечер целует воскресшую МузуВ согретые солнцем уста.
Счастье
Ласточка болтает под окошком.Скоро вечер. Все бледней восток.Сыплется серебряным горошкомВ тихой сини легкий говорок.Льется прялки песенка простая.Вьется ветер из-под низких крыш.Я душою жадной собираюЭту нескудеющую тишь.Ветерок душистый водит сонноЗолотой гребенкой по холму.Тихо шевельнулся мой ребенок,Прикоснулся к сердцу моему.
«Как ни странно: где-то есть еще Париж…»
Как ни странно: где-то есть еще ПарижИ где-то океан качает пароходы…А ты на избы низкие глядишь,Под тающим закатным небосводом.Несешь в охапке ты полынь и лебеду,И в горле у тебя звенит веселье,Теленок у тебя на поводу,И маленькие ноги огрубели.Идешь, а за спиною шепчет лес,И все смуглее под загаром кожа,И все-таки на сказочных принцессТы, как сестренка младшая, похожа.Звенит в подойке струйкой молоко,И пахнет вечер яблоком и мятой.Телега где-то едет далеко,За чащей леса, темной и мохнатой.Вот весь твой мир. Ты радостно глядишьНа озера синеющую воду.А где-то есть еще и Вена, и Париж,И океан качает пароходы.
«Я жизнь живу, как сон, простой и давний…»
Я жизнь живу, как сон, простой и давний,Вдали от сутолоки и больших дорог,В избушке маленькой, где голубые ставни,Где гулок стук босых ребячьих ног.Вот и моя веселая принцесса,В царапинах, босая, как они,И пахнут рожью, молоком и лесомЕе пронизанные солнцем дни.И дни проходят радостно и мудроПод тихий смех, под чинный говорок.Дурманит медом медленное утро,А сонный вечер зелен и широк.Но все не так — как в наши дни былые.И если хочешь — чудом назови:Я приобщилась к счастью здесь впервые —Без жажды, без желаний, без любви.
Первый год второй мировой войны
Пусть розовеют на каштанах почкиИ вновь весною бредит каждый куст,Мы не напишем для весны ни строчки,Весь дальний мир так напряжен и пуст.Еще спокойно дремлют, полустанкиИ теплый ветер шепчет о весне,А где-то с ревом выползают танкиКак звери допотопные в огне.Уже тяжелый самолетов рокот —Грозою дальней — ближе и слышней,И небо расступается широкоПред стаей смертоносных журавлей.Мы под звериной маской спрячем души,Как лица — в странные и жуткие мешки,И нас не газ, а страшный взрыв задушитСовсем нечеловеческой тоски,Чтоб задыхаясь, корчась, умирая,Не крикнуть миру — для чего пришли,И не шепнуть, что жизнь — совсем другаяИ что лицо другое у земли.
Возвращенье
Сохли невнятные губы и тяжелели ресницы.Билось огромное сердце злым трепещущим комом.Дни проходили мимо, пряча тревожно лица.Боль разрасталась и гасла в ночи незнакомой.Жизнь уходила. Скудели и таяли звуки.Все вырастала огромная тяжесть ресниц.Смерть подходила вплотную. Жала бессильные рукиИ заслоняла собою настойчивый шприц.Остановились года. Время звеня раскололось.В комнатах настороженных скрипнула дальняя дверь.Вскрикнул — по-птичьи — ребячий, радостный голос.Тихо качнулась и вышла из комнаты смерть.Жизнь возвращалась, как в окна весенняя свежесть —Детской улыбкой, сиренью и первым дождем.Как мне привыкнуть? Где уместить мне всю нежность?Как удержать эту радость в бессильи моем?..
«Стихов мы начитались допьяна…»
Стихов мы начитались допьяна,И вечер — теплый, ветренный, осеннийТак зло дурманит шепотом и пеньемИ тает золотом за тишиной окна.Мы завистью больны от звона строк чужих,Но муза нищая к нам больше не стучится,И больно ранит белая страница,Когда безмолвствует мертворожденный стих.