Бил эфир в виски. Тугое телоСиневатым паром истекло.Молчаливый ангел в маске белойНебо втиснул в тонкое стекло.И звенела сталь на полках шкапаОстриями неотлитых пуль.Падали густые капли на полИ перебивали редкий пульс.И никто не видел и не слышал,Как, взлетев эфирным холодком,Сердце дерзким голубем на крышуОпустилось звонко и легко.И, остановив часы и годы,Перепутав месяцы и дни,Сквозь небес полуденную водуПроступали звездные огни.Шли удары тяжело и редко,Голубиный перебив полет:Это смерть в грудной огромной клеткеПробивалась медленно сквозь лед.А когда тяжелые ресницыПроломили звездную дугу,Жизнь пришла со злым укусом шприца,С горьким жаром искривленных губ.(Прага, 1932 «Скит». I. 1933)
Нелюбимым («От нежности тяжелой не уснуть…»)
От нежности тяжелой не уснутьВсю ночь. Не думать и не ждать рассвета.Пусть молодость еще одну веснуВстречает звонким, исступленным цветом.Мы не услышим, мы еще пьяныРазлуки изнуряющим дурманом,И голос искупающей весныВзывает поздно (или слишком рано?).Спокоен сон неполюбивших нас.Мы промолчим. Не назовем их даже.Мы скроем пустоту бесслезных глазИ душ самодовлеющую тяжесть.И будет ночь пустынна, как всегда,На сквозняке больших бессонных комнат,Когда любовь нахлынет — как водаИ нас утопит в нежности огромной.(«Современные записки». 1934. Т. 56)
«Коснулась дрема моего плеча…»
Коснулась дрема моего плеча,И сразу стало просто и понятно,Зачем из ночи выплыла свеча,Роняя розовые пятна.От звона колоколен за окномТоржественнее будет сердце биться,Когда слова низринутся дождемНа распростертую страницу.От губ сухих и от тяжелых рукТы — далеко, и мне тебя не надо,Ты — как в тумане уходящий звук,Как предзакатная прохлада.И мой уход торжественен и прост,— Уже легки, по новому, колени. —Я знаю, ты принес мне ворох звездВ тепличной свежести сирени.(Прага, 1935 «Скит». III. 1935)
БЕГСТВО
В стекле морозном вечер и поляИ телеграфа пелена тугая,И звонкая текучая земляКрутыми верстами по шпалам убегает.Как от бессонной ночи головаЛегка, а вкус тяжел и горек!..На полустанках — гулкие слова.На станциях — обыденное горе.Цыганскую дешевую тоскуНе заглушить стихом простым и строгим.Гитарный лад, малиновый лоскутИ тень моя на взвихренной дороге.Не проскользнут по мерзлому окнуВокзальных бликов мутные зарницы.Не убежишь! Я рук не разомкну…Я только молча опущу ресницы,Чтобы не вздрогнуть и не закричатьОт счастья и от ужаса — как дети, —Когда коснешься моего плечаТы, возвратившись завтра, на рассвете.(1935)
Больному отцу на чужбине
Ночь и день сменяются украдкой,Ночь и день, как капли на стекле.Не уйдешь от скучного порядка,Не уйдешь от скуки на земле.Утомленным, воспаленным взглядомЗвезд растущих ты не разглядишь;Голоса и четкий шепот рядомТочат изнывающую тишь.И усталость мутная, большаяЗаслоняет время впереди.Только сны яснее вырастают,Как взволнованная боль в груди.Так нисходит радость человечья— Даже словом ты ее не тронь —На твои опущенные плечи,На твою бессильную ладонь.
1935–1949
ИСЦЕЛЕНИЕ
Мы забываем о грусти.Наши мысли легкиУ лиловатого устьяМноговодной реки.Дальше закинем лёсыС мягких песчаных круч.В небе пройдут колесаКруглых и четких туч.Вести летят из заливаВ шелесте птичьих стай.Мы охраняем ревнивоБерега светлый край.Где-то были печали,Слезы ели глаза.Где-то мы умиралиТысячу лет назад.Тысяча километровВ легкий легла пролет.Чтоб приморского ветраСвежий встретить приход.Канули старые страны,Брошена жизнь на слом.Мы исцеляем раныНовым живым теплом.(«Меч». 5–7.1.1937)
В Риге («Я — случайная гостья в веселой студеной стране…»)
Я — случайная гостья в веселой студеной стране.Осыпаются ровные дни голубым снегопадом.Рассыпается ночь в переливчивом звоне саней.Поцелуй на морозе, и сторожа крик за оградой.Цепенеют и кружатся мысли в веселом снегу.Это было когда-то. И так же белеют равнины.Церкви купол из ваты и дрожь застывающих губ.Мягкий скрип половиц и трескучая печка в гостиной.Это — то же, что детские звонкие сны до утра,Окон белый узор. Перекличка пронзительных галок.Если это и сон, — все равно: это было вчера.Счастье, здравствуй! — Я здесь, и тебя я узнала…(Рига, декабрь 1937 «Русские записки». 1938. № 11)
Актриса
Огромный занавес упал,И было просто воскресеньеОт темноты зловещих зал.От неизбежного смятенья.Тебе твой облик возвращенТвоим опять знакомым смехом,И только душен гулкий звонИ плеск привычного успеха.От взглядов, обжигавших зря,Еще колени тяжелеют,И ты кулис проходишь рядВ дыханьи полотна и клея.И вот опять спокоен мир,Мир, от которого бежала,С нетерпеливыми людьми,С землей и небом — без начала.И неожиданно поймешьДля всех незримо и невнятно,Когда в последний раз сотрешьС лица запудренные пятна,Что ночь прошла и ты — одна,Спокойный ход часов нарушен.Опустошенная до дна,Ты тщетно расплескала душу.(Прага, июль 1935)
ПОСВЯЩЕНИЕ(Моей матери)
Был странным сумраком пронизан,Как сквозняком осенним, дом,И страх, стекая по карнизам,За серым исходил стеклом.И только лиц знакомых пятнаМне улыбались, уходя,Шепча обрывки слов, невнятныхВ тревожном шорохе дождя.И я сказала плача: — Мама,Не уходи; мне долго ждать. —Поникли тени в тусклых рамах,И маятник метнулся вспять.А этим утром — исцеленьеОт темных тягостных утрат.На окнах розовые тениСтадами солнечных ягнят.А в горле песенка простая:Ты не ушла. И птичья трель.И белым голубем слетаетПисьмо на смятую постель.(Рига, сентябрь 1936 «Меч». 26.VI.1938)
Памяти моего отца
Ты ушел. Не откроются двери.Тих и темен последний твой дом.Неизведанных верст не измерить.Не поведать о самом больном.Не мечтать о немыслимой встречеИ принять неизбежность разлук.Я не плачу. Не ляжет на плечиТень усталых и ласковых рук.Но как сон к моему изголовьюТы подходишь, по-новому тих,И своею огромной любовьюСогреваешь как солнце мой стих.
«В халате белом. Глаз не отвести…»
В халате белом. Глаз не отвестиОт рук, или от губ — не все равно ли? —(И для меня настанет этот час.)Не крикнуть, в холоде спокойных глазЧитая приговор, незыблемый — до боли —Все мысли преградив и все пути.А эта комната (палата, кабинет)…По-старому удушлив здесь порядок;Как будто все — как было на земле.Все так же воробьи судачат о тепле;(Как странно: больше воробьев не надо!Тепла и неба тоже больше нет.)О, боль, о, удивленье без границ:И я? Я — тоже? Тоже? — Неужели?И жалости неистовый прилив —К себе, к земле; но, руки опустив(Они, как сердце, сразу опустели),Все вдруг понять и пасть покорно ниц.(1.5.1938. Рига)