Чтение онлайн

– Ребята, у меня свободный час. Погода хорошая, айда в футбол погоняем. Только бегом и на цыпочках, чтобы не застукали. А девчонки - болеть!

Минут через десять на площадку прибегает взволнованная учительница и видит директора в закатанных брюках и майке, выделывающего финты в куче ребят.

– Михаил Владимирович! Я вас обыскалась, у меня урок сейчас!

– А-а, - огорчается Кабатченко, - что вы мне под ногу кричите! Из-за вас такой мяч потерял!

– Урок у меня!

– Ну и отдыхайте, раз нет урока!
– кричит Кабатченко. Он отбивает мяч головой, перебегает на дальний край поля, принимает пас, обводит одного защитника, отталкивает другого и бьет мимо ворот.
– Не мешайте работать! кричит он издали.

Смеются ребята, смеется учительница - что взять с такого директора!

– Все!
– смотрит на часы Михаил Владимирович. Конец! Быстро сполоснуться - и в класс! А ты, - он щелкает мальчишку по носу, - если будешь лягаться, я тебе в следующий раз две ноги отобью!

Оба хохочут, и мальчишка бросается догонять ребят.

После обеда вместо прогулки футболисты и болельщики собираются в классе. Михаил Владимирович - в белой рубашке и при галстуке.

– Какая у вас тема сегодня ? Так. Что ж, начнем.

Михаил Владимирович - историк по специальности - ведет урок геометрии свободно, будто ничем иным никогда и не занимался.

После урока он остается в классе и ждет, пока ребята выполнят домашнее задание, которое он получил от учительницы еще на перемене. Ну, и кто после этого бросит в нашего директора камень?

Мы часто засиживались с Михаилом Владимировичем после отбоя.

– Тут ведь какая штука, - устало откинувшись в кресле и вытянув большие ноги, рассуждал он.
– У ребят не очень радостные судьбы, а мы их постоянно заталкиваем в монотонный режим. Понимаешь - изо дня в день, изо дня в день одно и тоже! Подъем по горну, уборка, потом уроки от звонка до звонка. Даже в столовую надо приходить в точное время. И вот так - одиннадцать лет! Ты бы смог выдержать?

– А как иначе?

– Никак, - вздыхает Кабатченко.
– Иначе никак не получается.

Он грохает кулаком по подлокотнику кресла и хватается за ушибленную руку:

А, черт! Так надо же дать ребятам выбраться из этого одуряющего однообразия! Парню хочется дочитать книгу, а его усаживают готовить уроки. Да знаю, знаю!
– останавливает меня Кабатченко.
– Режим приучает к точности, к ответственности, к этому... Ну, подскажи - забыл.

– Это все из области ля-ля, - говорю я.
– У тебя есть какие-то предложения?

– Нет. Нету у меня никаких предложений. Но уверен: в каких-то моментах режим может нарушаться. Да не кивай ты на свой лагерь!
– взрывается он. "Режим дня не меняется ни при каких условиях"! Подумаешь! Там совсем другое дело. Вы за счет режима увеличиваете свободное время ребят. Свободное! Когда каждый занимается чем хочет. А здесь...
– Кабатченко замолкает и осторожно стучит кулаком по креслу.
– Вот я прихожу на ваши занятия по философии. А почему? Потому что в спорах ребята орут на меня. На меня, на директора! Я же нарочно их завожу.

А когда я сдаюсь и поднимаю руки - в радость им это или нет?

В радость. И черт с ним, с режимом! А на футболе? Были бы у них отцы, они бы с ними играли. А здесь из воспитательниц дамский батальон сколотить можно. Кто с пацанами будет гонять?

– В футбол можно и во время прогулки, - говорю я.

– Можно. Но не так интересно, - Михаил Владимирович устало потягивается.
– Интернат не должен становиться казармой, вот о чем надо подумать.

– Ловлю на слове. У меня есть кое-какие наметки. Но это уже со второго полугодия.

– Ну-ну, - Михаил Владимирович поднимается.
– Уже час. Здесь ночевать будешь?

– Здесь.

– Давай.

Михаил Владимирович уходит в свою квартиру при интернате, а я - к себе в закуток возле отрядной комнаты.

До конца полугодия оставался месяц. К этому времени я несколько ослабил вожжи, позволяя старшим воспитанникам самостоятельно распоряжаться своим временем и готовить уроки, когда сочтут нужным.

Персональный контроль за учебой начал сменяться контролем общественной оценки: получать двойки стало зазорно. И еще я поставил перед старшими новую цель - готовиться к поступлению в институты, о чем никто из них не думал, расчитывая отсидеться в интернате до дня выпуска.

Поначалу это вызвало даже не недоверие, а возмущение.

– Кто нас примет?!
– истерично кричал командир отряда Саша Салазкин. Рассказываете тоже! Что не знаете, везде и все по блату, а мы...

– Ты еще рубашку на себе порви, - подсказал я.
– Хватит! И нечего козырять - мы безотцовщина, мы такие, мы сякие! Ах, запугал. Я тоже рос без родителей - ну, чем вы можете меня удивить? А теперь слушайте. Вам повезло, что учитесь в нашем интернате. То что обуты, одеты, накормлены - это само собой.

Но вам здесь предоставлена полная свобода. Цыц!
– оборвал я чей-то смешок.
– Полная свобода планировать свободное от уроков время. А как вы используете его? Шатаетесь без толку с этажа на этаж, девчонки по часу судачат в спальнях. А потом бьете себя в грудь - мы, мы! Мы интернатские, мы обездоленные! Вот я сейчас разрыдаюсь.

И мы договорились: я приношу программы вступительных экзаменов в институты, и десятиклассники занимаются по ним до одурения. Естественно, кто хочет. Но свободное время надо будет подсократить.

– В школах выпускники сидят в библиотеках до закрытия и жертвуют многим. А у вас еще одинадцатый класс впереди. Успеем.

– А как же наши кружки и все остальное?

– Ничего не отменяется. Ложитесь часов в двенадцать, вот вам и лишние полтора часа.

– Так ведь спать хочется.

– Ну, мало ли!

Забегая вперед, скажу, что трое из четверых наших первых выпускников в институты поступили. Не на дневные, а как и расчитывали - на вечерние отделения.

Так, начав борьбу за поездку в Ленинград, мы пришли к положению, когда многие наши дела, и в первую очередь учеба, сделались самоценными и не особенно нуждались во внешнем поддержании. Получилось прямо по науке: целенаправленное привлечение трасформировалось в целенаправленное притяжение.

Неделю мы провели в Ленинграде. Посещение по одному разу Эрмитажа и Русского музея, как указывалось в путевке, нас не устраивало, и ребята на другой день, после экскурсионной программы, снова занимали очередь в кассы. Интернатские занятия по истории живописи не пропали даром: ребята издали узнавали знакомые полотна и подолгу стояли возле них, сравнивая с репродукциями в нашей отрядной комнате.

– Это поздний Дега, - объяснял мне шестиклассник, как только мы входили в новый зал.

– По-моему, ранний, - нерешительно говорил я.